Следующей была «Принцесса Фарфалла». Под куполом опустился огромный стеклянный цилиндр, внутри которого, словно в аквариуме, парила девушка. На вид ей было не больше семнадцати — совсем юная, невысокая и очень хрупкая, казалось, дунь, и рассыплется. На ней был старый, рваный балетный костюм нежно-голубого цвета: пачка, когда-то пышная, теперь висела клочьями, корсаж потрескался, пуанты стёрлись до дыр. У неё были голубые глаза и белые волосы — она, как и Рэд, была альбиносом, но частичным: её кожа имела лёгкий оттенок, а глаза были голубыми, а не красными. Однако грязь и пыль сделали её волосы серыми, и теперь она напоминала сломанную фарфоровую куклу, забытую на чердаке.

Газ внутри цилиндра мерцал, искажая её движения. Она извивалась, как утопленница, как сломанная марионетка, как бабочка, бьющаяся о стекло. Звук её криков, проходя сквозь газ, превращался в мелодичный звон. Зрители заворожённо смотрели на это зрелище, шёпотом обмениваясь восхищёнными комментариями.

Эдгар смотрел на её лицо. Оно было искажено болью. Настоящей, неподдельной болью. Она не танцевала — она задыхалась. Она не парила — она тонула. И эта «музыка сфер» была не чем иным, как её криками о помощи.

Её звали Виктория.

Третьим вышел «Атлас» — Марс. Теперь он стоял в центре арены один, с тяжёлой цепью в руках. Свет погас, и из тьмы кулис на него бросились тени. Они принимали формы хищников — пантера с человеческим лицом, волк с сотней глаз, медведь с пастью, полной игл. Марс дрался. Цепь свистела в воздухе, разрывая тени, но те снова сгущались. Он получал удары — настоящие, оставляющие раны. Кровь капала на опилки. Зрители ахали от реалистичности, кто-то кричал «Браво!». Эдгар видел кровь и понимал: она настоящая.

Четвёртым был «Хрустальный Дождь» — номер Ксеро. Теперь он жонглировал светящимися шарами. Шаров было семь, и внутри каждого мелькали лица — искажённые, кричащие, молящие. Ксеро подкидывал их с лёгкостью, насвистывая весёлую мелодию, и его зелёные волосы мелькали в свете прожекторов. Один шар сорвался, полетел вниз — и раздался короткий вопль. Ксеро поймал его в последний миг, рассмеялся и продолжил жонглировать. Зрители аплодировали. Эдгар смотрел на его лицо. Улыбка была фальшивой. Смех — горьким. В глазах — пустота.

В финале Нарцисс вывел на поклон ещё одного артиста. Это был мускулистый, крупноватый мужчина, на вид лет тридцати четырёх, с блондинистыми волосами и тёмно-зелёными глазами. Одет он был в костюм помощника фокусника: приталенный пиджак, жилет, галстук-бабочка, — но костюм сидел странно. Было видно, что он немного маловат: мужчине приходилось слегка поджимать живот, чтобы ткань не выпирала, хотя было заметно, что он пытался подшить его, расширить — кое-где виднелись аккуратные, но неумелые стежки. Он выглядел усталым и смущённым, но улыбался — и улыбка эта была тёплой, почти детской.

Его звали Кайл.

Нарцисс объявил:

— Наш цирк пробудет здесь три дня. Приходите снова, и вы увидите ещё больше чудес.

Зрители стали расходиться. Эвелин восторженно щебетала, дёргая отца за рукав. Николай пожимал плечами: «Костюмы хорошие, но актёры переигрывают». Оскар помогал Алите спуститься с трибуны, придерживая её за локоть.

Эдгар обернулся. У входа в шатёр стоял Нарцисс и смотрел прямо на него. Их взгляды встретились. Нарцисс едва заметно улыбнулся — холодно, понимающе. Словно говорил: «Я знаю, что ты видел. И ты знаешь, что я знаю».

— Я забыл шарф, — сказал Эдгар. — Идите, я догоню.

— Мы подождём, — начала Алита, но Оскар мягко взял её за плечо.

— Пусть сходит, Лита. Мы пока Эвелин мороженым угостим. Встретимся у фонтана.

Эдгар благодарно кивнул отцу и, не дожидаясь новых вопросов, повернул обратно к шатру.

Сердце колотилось где-то в горле. Эдгар обошёл шатёр и нашёл заднюю дверь — незапертую, приоткрытую. Он скользнул внутрь.

Коридоры были узкими, брезентовыми, освещёнными редкими масляными лампами. Пахло опилками, потом, старой кожей и чем-то сладковато-гнилостным. Повсюду валялся реквизит: сломанные клетки, пыльные зеркала, ящики с надписями мелом. Эдгар шёл на звук голосов.

В небольшой комнатке, отгороженной занавеской, горел свет. Кайл, тот самый добродушный помощник, сидел на табурете и аккуратно пришивал кружево к костюму — тому самому, что был на нём маловат. Его большие руки двигались удивительно ловко и нежно. Рядом Ксеро возился с грудой шестерёнок, насвистывая что-то себе под нос.

Эдгар сделал шаг вперёд — и что-то острое упёрлось ему в ногу. Он опустил взгляд: Рэд стоял перед ним, приставив нож к его бедру. Красные глаза альбиноса горели злобой.

— Ш-ш-шпион! — прошипел он сиплым, сломанным голосом. — Марс!

Из тени вышел гигант. Огромная рука схватила Эдгара за шкирку и подняла в воздух. Ноги Эдгара болтались в полуметре от земли, ворот рубашки врезался в горло.

— Я просто хотел посмотреть, — выдохнул Эдгар, хватаясь за руку Марса.

— Отпусти, Марс.

Голос прозвучал спокойно, почти лениво. Гигант разжал пальцы, и Эдгар рухнул на пол. Нарцисс стоял в проходе, скрестив руки. Без фрака, в простой белой рубашке, он выглядел ещё более худым и измождённым. Его длинные болотные волосы были распущены и спадали на плечи.

— Я знал, что ты вернёшься, — сказал он. — Ты смотрел на меня во время представления не как зритель, а как следователь. Это похвально. И опасно. Для тебя.

— Я не хотел ничего плохого, — Эдгар поднялся, потирая шею. — Просто… вы не меняетесь. Я помню вас с детства. Вы такой же. Почему?

Нарцисс усмехнулся, но в его зелёных глазах мелькнула тень — не то гнева, не то боли.

— Потому что я проклят, мой любопытный друг. Как и все здесь. И теперь, когда ты увидел слишком много, у тебя два пути: остаться с нами навсегда или умереть прямо сейчас.

Рэд с готовностью покрутил ножом, и лезвие блеснуло в свете лампы.

— Я не могу просто исчезнуть, — голос Эдгара дрогнул. — У меня семья. Родители, брат, сестра. Дайте мне попрощаться. Я вернусь, клянусь.

Нарцисс долго смотрел на него. В его взгляде читалось что-то странное — не то сожаление, не то узнавание. Наконец он кивнул:

— У тебя час. Если не вернёшься до полуночи, цирк найдёт твоих родных, и они займут твоё место. Все до единого. А теперь — беги.

Эдгар побежал.

Улицы были пусты. Фонари отбрасывали жёлтые круги на булыжник. Эдгар бежал, не чуя ног, и мысли путались в голове. Что он скажет родным? Как объяснит? И что будет, если он не вернётся?

Он свернул в тёмный переулок — короткий путь к дому.

Из тени вышли двое.

— Кошелёк, — сказал один, поигрывая ножом.

Эдгар попятился. У него не было денег, только страх и отчаяние. Он попытался прорваться — завязалась драка. Удар в бок. Горячее потекло по рёбрам. Он упал.

Грабители убежали. Эдгар лежал на холодной брусчатке и смотрел в небо. Луна была полной и равнодушной. Перед глазами проплывали лица: отец, мать, Николай, Эвелин. Потом — Нарцисс, его холодная улыбка. Потом — темнота.

Эдгар открыл глаза.

Он лежал в том же переулке. Луна всё так же висела в небе, но что-то изменилось. Тишина. Абсолютная, неестественная тишина. Даже ветер стих.

Он сел. Боли не было. Ощупал бок — одежда цела, только маленький шрам под рёбрами, которого раньше не было. Странная лёгкость во всём теле.

Что случилось? Он помнил, как бежал, помнил страх, помнил тёмные фигуры… а дальше — пустота. Чистый лист.

Часы на городской башне пробили. Он считал удары. Один, два, три… двенадцать. Полночь. Прошло гораздо больше часа.

— Я опоздал, — прошептал он. — Нарцисс убьёт их.

Он вскочил и, не заходя домой, побежал обратно к цирку.

У ворот его ждали. Нарцисс стоял, скрестив руки, и смотрел на приближающегося Эдгара с непонятным выражением — смесь любопытства и недоумения.

— Ты вернулся, — произнёс он медленно. — Я думал, сбежишь. Но ты… другой. Не пахнешь страхом. И не пахнешь жизнью. Что с тобой случилось по дороге?

— Не помню, — честно ответил Эдгар. — Кажется, упал. Или меня ударили. Я просто очнулся в переулке. Я опоздал, да? Моя семья…

Нарцисс покачал головой:

— Семьи больше нет в твоей судьбе. Ты вернулся — условие выполнено. Они в безопасности. Пока. А ты теперь здесь. Заходи.

Он повёл Эдгара через двор к старому фургону. Внутри было тесно и душно. Шесть коек, маленький стол, керосиновая лампа. В углу — сундук.

Эдгар заметил ещё одну фигуру в углу — парень, на вид лет двадцати, среднего роста, с голубыми глазами и серыми, почти чёрными волосами до плеч, которые вились крупными кудрями и были немного спутанными. Он сидел, сгорбившись, и его руки, лежащие на коленях, были покрыты мозолями. Одежда на нём была обычной, человеческой — простая рубаха и штаны, — но выцветшая, словно её носили годами без отдыха. Он поднял глаза на вошедших, и в его взгляде читалась такая усталость, что Эдгару стало не по себе.

— Это Апрель, — коротко бросил Нарцисс. — Он уборщик. Не обращай внимания, он почти не разговаривает.

Апрель ничего не сказал, только отвёл взгляд и снова уставился в пол.

Нарцисс бросил на сундук рваное одеяло.

— Будешь спать здесь. Уборная за фургоном. Вода холодная. Жаловаться некому. Завтра начнём искать тебе применение.

Он ушёл. Эдгар сел на сундук, обхватил колени руками и уставился в темноту.

Что-то было не так. Что-то случилось в том переулке — но он не мог вспомнить. И от этого было ещё страшнее.

Где-то далеко, в глубине цирка, послышался тихий, горький смех. Не то человека, не то ветра.

Эдгар закрыл глаза. Сон не шёл.

Глава 2. Чужие тени

Эдгар не помнил, как уснул. Одно мгновение он сидел на сундуке, глядя в темноту и прислушиваясь к дыханию незнакомых людей, а в следующее — провалился в тяжёлое, вязкое забытьё без сновидений. Проснулся он от холода. Холод пробирался сквозь рваное одеяло, сквозь одежду, сквозь кожу — до самых костей. Эдгар сел, растирая плечи, и огляделся.

Фургон был пуст. Слабый утренний свет сочился сквозь щели в досках, рисуя на полу тонкие золотые полосы. Койки стояли не застеленные, но каждая хранила отпечаток хозяина. У одной, самой низкой — той, где спал Рэд, — лежала коллекция ножей, аккуратно разложенных по размеру, от маленького складного до длинного, с зазубренным лезвием. Рядом с койкой Марса — тяжёлая цепь, свёрнутая кольцом, и круглый камень-голыш, отполированный до блеска, видимо, от долгого перебирания в руках. На койке Кайла — стопка костюмов, сложенных с такой тщательностью, словно их готовили для королевского приёма; рядом лежала маленькая жестяная коробочка с иголками и нитками. Угол Ксеро напоминал мастерскую: шестерёнки, мотки проволоки, обрывки чертежей, исписанных мелким, убористым почерком. Койка Виктории была отгорожена грязным тюлем, за которым угадывались очертания зеркала и каких-то баночек. Угол Апреля был почти пуст — только ведро с чистой водой и тряпка, аккуратно сложенная в изножье.

Эдгар встал, потянулся и вышел наружу.

Цирк днём выглядел иначе, чем ночью, но не менее жутко. Шатёр, который в свете прожекторов казался величественным, теперь напоминал усталое, больное животное. Красная ткань выцвела до бурого, золотые кисти облезли, обнажая серые нити. Повсюду валялся реквизит: сломанные клетки, погнутые обручи, ящики с надписями мелом — «Не трогать», «Опасно», «Души. Хрупкое». Утренний туман стелился по земле, придавая всему призрачный, нереальный вид.

У входа в шатёр стоял Нарцисс. Он был без фрака, в простой белой рубашке с закатанными рукавами, и курил тонкую сигарету. Длинные волосы болотного цвета были распущены и спадали на плечи, делая его похожим на усталого поэта или на призрака, задержавшегося на границе миров. Без грима его лицо казалось ещё более измождённым — острые скулы, тёмные круги под глазами, тонкие губы. Но глаза оставались прежними: зелёные, внимательные, ничего не упускающие.

— Выспался? — спросил он, не оборачиваясь.

— Не очень, — честно ответил Эдгар, подходя ближе.

— Привыкнешь. Здесь все привыкают. Или сходят с ума. Второе даже милосерднее, но Дьявол редко даёт такую поблажку.

Нарцисс затушил сигарету о подошву сапога и повернулся к Эдгару. В утреннем свете его глаза казались ещё более неестественными — слишком яркими, слишком живыми для такого измождённого лица.

— Сегодня будем искать тебе дело, — сказал он. — Каждый в этом цирке что-то делает. Даже Апрель, хотя его работа кажется незаметной. Ты должен найти своё место.

— А если не найду? — спросил Эдгар.

Нарцисс усмехнулся, но в усмешке не было веселья:

— Найдёшь. Или место найдёт тебя. Так всегда бывает.

Первым делом Эдгара отправили к Марсу. Гигант стоял у задней стены шатра и перебирал свою цепь — звено за звеном, медленно, методично. Его огромные руки двигались с удивительной аккуратностью, почти нежностью. Увидев Эдгара, он молча кивнул и протянул ему свободный конец цепи.

— Держи, — сказал он. Голос у него был низкий, рокочущий, как дальний гром. — Будешь помогать с реквизитом. Тяни, когда скажу.

Эдгар взялся за цепь. Она была тяжёлой и холодной, с острыми краями звеньев, которые сразу впились в ладони. Марс начал медленно наматывать цепь на предплечье, и Эдгар почувствовал, как его тянет вперёд. Он упёрся ногами в землю, но сила Марса была чудовищной. Через несколько секунд Эдгар уже летел лицом в пыль.

— Слабоват, — констатировал Марс, помогая ему подняться огромной ручищей. — Но это не страшно. Сила приходит. Главное — терпение.

Он говорил короткими фразами, словно экономил слова. Эдгар заметил, что на его предплечьях, там, где цепь касалась кожи, были глубокие шрамы — старые, белёсые, и свежие, ещё розовые. Они образовывали причудливый узор, похожий на карту неведомой страны.

— Это от цепи? — спросил Эдгар, указывая на шрамы.

Марс покачал головой:

— От теней. Цепь защищает. Не всегда.

Он замолчал, и Эдгар почувствовал, что тема закрыта. Но, прежде чем уйти, Марс вдруг добавил, не глядя на него:

— Если увидишь во сне детей — не бойся. Это не твои дети. Это мои.

Эдгар хотел спросить, что это значит, но гигант уже отвернулся и снова принялся за цепь, всем видом показывая, что разговор окончен.

Следующим был Кайл. Он встретил Эдгара у входа в шатёр и широко улыбнулся. В отличие от остальных, его улыбка была настоящей — тёплой, почти детской, странно контрастирующей с его крупным, мускулистым телом и возрастом — на вид ему было около тридцати четырёх. Его блондинистые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а тёмно-зелёные глаза светились добротой.

— Нарцисс сказал, ты теперь на подхвате, — проговорил он. Голос у него был мягкий, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой. — Пойдём, покажу, что здесь и как. Не бойся, я не кусаюсь.

Он повёл Эдгара по всему цирку — от парадного входа до самых дальних закоулков, куда не ступала нога зрителя. Показал, где хранится реквизит — пыльный склад за шатром, забитый сломанными клетками, погнутыми обручами и ящиками с надписями «Опасно» и «Души. Хрупкое». Показал, где можно найти чистую воду — старый колодец за фургоном, вода в котором была ледяной даже в самый жаркий день. Показал, где спрятаться, если Нарцисс в плохом настроении — узкий закуток между шатром и забором, заставленный пустыми бочками.

Говорил Кайл много, но не раздражал — в его словах была искренняя забота, какая бывает у старшего брата или у доброго дядюшки. Эдгар невольно проникся к нему симпатией.

— Рэда лучше не злить, — наставлял Кайл, поправляя свой костюм, который явно был ему немного маловат. Он то и дело одёргивал пиджак, пытаясь скрыть, как ткань натягивается на животе. Кое-где виднелись аккуратные, но неумелые стежки — Кайл явно пытался расшить костюм, сделать его просторнее, но получалось не очень. — Он маленький, но злой, как цепной пёс. У него голос сломан — Нарцисс когда-то повредил ему горло, чтобы труппа слушалась. С тех пор Рэд ненавидит всех, но особенно Хозяина. Если начнёт шипеть — просто отойди. Не отвечай, не спорь. Он отходчивый, просто больной внутри.

— Марс молчаливый, но, если что-то скажет — слушай. Он редко ошибается. Он… он потерял семью. Детей, жену. Дьявол держит их души где-то в тенях, и Марс каждую ночь сражается с ними на арене. Думает, что, если победит — освободит. Но это не так. Это просто пытка.

Кайл вздохнул, и его лицо помрачнело.

— Ксеро умный, но язва. Его шутки лучше пропускать мимо ушей. Он гений, изобретатель, но проклятие сломало его. Он жонглирует душами — настоящими душами, Эдгар. Не спрашивай, чьими. И смеётся, чтобы не плакать.