Глава 1. Дом, который пахнет пирогом

Эдгар проснулся от запаха яблочного пирога. Этот запах просачивался сквозь щели в полу, поднимался по лестнице, проникал под дверь спальни и щекотал ноздри — тёплый, сладкий, с лёгкой коричной горчинкой. Так пахло только дома. Так пахло только в те дни, когда мать пекла свой знаменитый пирог, рецепт которого передавался в семье от бабушки и который она доставала из духовки только по особым случаям.

Эдгар лежал, не открывая глаз, и пытался угадать: какой сегодня случай? Не день рождения — до их с Николаем девятнадцатилетние оставалось ещё два месяца. Сейчас ему восемнадцать, и он чувствовал себя где-то между ребёнком и взрослым — достаточно взрослым, чтобы понимать сложность мира, но ещё достаточно юным, чтобы верить в чудеса. Не праздник — календарь не показывал красных дат. Может, гости? Но мать всегда пекла пирог с утра, чтобы к вечеру он настоялся, а гости обычно приходили после обеда.

— Вставай, соня! — одеяло резко сдёрнули, и в лицо ударил утренний свет.

Над ним стоял Николай, уже одетый, с влажными после умывания светло каштановыми волосами и своей вечной усмешкой. Его зелёные глаза поблёскивали в солнечных лучах, падающих из окна. Он был почти такого же роста, как Эдгар, но из-за привычки сутулиться казался чуть ниже — сто семьдесят два сантиметра против ста семидесяти пяти Эдгара. Ему тоже было восемнадцать, но он всегда казался старше — может, из-за уверенности, с которой он смотрел на мир.

— Цирк проспишь, — добавил он и пихнул брата в плечо.

Эдгар сел, протирая глаза. Николай был его близнецом, но они различались во многом. У обоих были короткие волосы, но у Эдгара они вились мелкими кудрями и отливали каштановым, а у Николая были прямее и светлее. Глаза у Эдгара — янтарные, тёплые, как мёд на солнце, у Николая — зелёные, яркие, как весенняя листва. Эдгар был худощав, с тонкими запястьями и острыми плечами, а Николай, хоть и не отличался мощным сложением, держался более расслабленно и казался крепче. Но самое главное различие было в выражении лиц: Эдгар чаще хмурился, глядя куда-то внутрь себя, а Николай улыбался миру открыто и беззаботно.

— Который час? — спросил Эдгар, свешивая ноги с кровати.

— Девятый. Мать уже всех на уши подняла. Эвелин с шести утра скачет, как ужаленная. Я ей сказал, что, если она не успокоится, цирк отменяется. Не помогло.

Эдгар усмехнулся, представив младшую сестру. Эвелин было десять — самый чудесный возраст, когда мир ещё полон магии, а цирк кажется вратами в иное измерение. Она была маленькой и лёгкой — любой в семье мог подхватить её на руки и закружить, и она обожала, когда отец сажал её на плечи, откуда весь мир казался игрушечным. Чёрные волосы, унаследованные от матери, обрамляли круглое личико, а голубые глаза сияли любопытством. Она коллекционировала афиши, программки, билеты — всё, что имело отношение к бродячим артистам. На стене в её комнате висела целая галерея: прошлогодний цирк, ярмарка в соседнем городке, уличные жонглёры, которых она видела на площади. Теперь к коллекции добавится новый экспонат.

Эдгар оделся — простая белая рубашка, тёмные брюки, — и спустился вниз. Кухня встретила его теплом и суетой. Алита, их мать, хлопотала у плиты, одновременно помешивая что-то в кастрюле и поглядывая на духовку. Ей был сорок один год, но выглядела она моложе — высокая, стройная, с длинными чёрными волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она была очень худой, но фигура её сохраняла мягкие, женственные изгибы. Когда она обернулась на звук шагов, Эдгар встретился взглядом с её тёмно-голубыми глазами — глубокими, как омут, и тёплыми, как летнее небо.

— Доброе утро, милый, — улыбнулась она. — Садись завтракать. Сегодня важный день.

За столом уже сидел Оскар, отец семейства. Ему было сорок пять, но выглядел он внушительно — огромный, выше двух метров, с широкими плечами и крепким, подкачанным телосложением. В молодости он служил в армии, и военная выправка до сих пор чувствовалась в том, как прямо он держал спину, как размеренно двигались его руки. Длинные волосы, собранные в низкий хвост, были чёрными с широкими белыми прядями — не седина, а природный окрас, делавший его похожим на барсука или экзотического зверя. Левый глаз скрывала чёрная повязка — память о давнем несчастном случае на службе. Правый глаз, тёмно-чёрный, как безлунная ночь, смотрел внимательно и цепко.

— Доброе, сын, — прогудел он, не отрываясь от газеты. — Как спалось?

— Нормально, — Эдгар сел напротив.

Оскар отложил газету и посмотрел на него своим единственным глазом. Взгляд был тёплым, но испытующим.

— Опять снился тот цирк?

Эдгар вздрогнул. Откуда он знал? Он не рассказывал о своих снах никому, даже Николаю.

— С чего ты взял?

— У тебя лицо такое же, как в детстве, когда ты боялся темноты, — Оскар усмехнулся в усы. — Не переживай. Сегодня посмотрим на этот цирк при свете дня, и все страхи развеются.

Эдгар хотел ответить, но тут в кухню вихрем ворвалась Эвелин. Она была в своём любимом голубом платье с оборками, чёрные волосы растрепались, голубые глаза сияли.

— Эдгар! — она бросилась к нему и повисла на шее. Он легко подхватил её и усадил на колено. — Ты представляешь? Настоящий цирк! С шатром, с лошадьми, с клоунами! Я видела афишу — там такая красивая женщина в стеклянном шаре! И карлик с ножами! И силач с цепью! И…

— Дай брату позавтракать, — перебил Оскар, но в его голосе не было строгости, только добродушное ворчание.

Эвелин надулась, но слезла с колен Эдгара и устроилась на соседнем стуле, болтая ногами. Алита поставила перед Эдгаром тарелку с кашей и ломоть свежего хлеба с маслом.

— Ешь, — сказала она. — До представления ещё долго, а ты вечно голодный ходишь.

Эдгар принялся за кашу, искоса поглядывая на родных. Оскар снова взялся за газету и иногда зачитывал вслух особенно интересные новости, обращаясь к жене: «Лита, ты слышала? Опять налоги поднимают». Алита порхала от плиты к столу и обратно, иногда останавливаясь, чтобы погладить Эвелин по голове. Николай наливал себе чай и подкалывал сестру, а та дулась, но через минуту снова начинала щебетать.

Это был обычный семейный завтрак. Тёплый, уютный, наполненный голосами и смехом. Эдгар смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается что-то мягкое, светлое. Он любил их. Любил этот дом, эти утра, этот запах пирога. Любил так, что иногда казалось — сердце не выдержит.

— Четыре года назад мы тоже ходили в этот цирк, — вдруг сказал Оскар, откладывая газету. — Помнишь, Эдгар? Ты тогда всё твердил, что ведущий — колдун, потому что выглядит так же, как в твоём раннем детстве.

Эдгар замер с ложкой в руке. Он помнил. Слишком хорошо помнил.

— Я и сейчас так считаю, — тихо сказал он. — Я вглядывался в его лицо вчера на площади. Ни морщинки, ни седины. Будто время его не касается.

Алита отмахнулась, вытирая руки полотенцем:

— Грим, свет, костюм. В цирке всё — иллюзия. Не выдумывай, милый.

— Вот именно, — подхватил Николай, намазывая хлеб маслом. — Эдгар у нас вечно ищет загадки там, где их нет. Лучше бы девушку себе нашёл, чем за циркачами подглядывать.

Эвелин хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Эдгар слабо улыбнулся, но тревога уже поселилась в груди. Он не выдумывал. Он действительно помнил. Ему было лет пять или шесть, когда он впервые увидел этот цирк. Они тогда жили в другом городе, и цирк приехал на ярмарку. Эдгар запомнил ведущего — высокого, с длинными волосами странного болотного цвета, в старомодном костюме, напоминающем одновременно фрак и наряд фокусника. Запомнил его зелёные глаза, его голос, его улыбку. А через четыре года, уже здесь, он снова увидел того же человека. Абсолютно не изменившегося. И теперь, спустя ещё четыре года, ведущий стоял на площади, и время снова не тронуло его.

Это не могло быть совпадением.

— Ладно, — Оскар допил чай и встал, и комната сразу стала казаться меньше — таким огромным он был. — Собирайтесь. Представление в полдень, а нам ещё идти.

Эвелин с визгом умчалась наверх переодеваться. Николай закатил глаза и поплёлся за ней, бросив через плечо: «Прослежу, чтобы она не надела что-нибудь с блёстками. В прошлый раз мы из-за неё опоздали на полчаса». Алита улыбнулась и принялась убирать со стола. Оскар подошёл к ней, обнял за плечи — она была высокой, но рядом с ним всё равно казалась хрупкой — и что-то тихо сказал на ухо. Она кивнула, и в её глазах мелькнула тревога. Эдгар заметил это, но не подал виду.

Он остался за столом, глядя в окно. Где-то там, за крышами домов, уже стоял тёмно-красный шатёр. И ведущий, наверное, уже готовился к представлению.

Сегодня Эдгар увидит его снова. И на этот раз он будет смотреть особенно внимательно.

Путь до площади занимал около получаса. Они шли через весь городок — мимо булочной, откуда пахло свежим хлебом, мимо лавки жестянщика, где вечно что-то звенело и скрежетало, мимо старой церкви с облупившейся колокольней. Эвелин скакала впереди, дёргая то одного брата, то другого. Она была такой лёгкой, что, когда Оскар подхватил её на руки и посадил на плечи, она только радостно взвизгнула и захлопала в ладоши. Теперь она возвышалась над толпой и могла видеть всё первой.

Николай шёл, засунув руки в карманы, и делал вид, что ему скучно, но Эдгар замечал, как его взгляд скользит по афишам и вывескам. Алита и Оскар держались позади, о чём-то тихо переговариваясь. Оскар иногда наклонялся к жене — она была высокой, но он всё равно возвышался над ней — и что-то шептал, от чего она улыбалась.

Эдгар молчал. Он думал о ведущем.

Что, если он действительно не человек? Что, если цирк — это не просто цирк? Что, если в детстве он видел что-то, чего не должен был видеть, и теперь это что-то вернулось?

Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Наверное, мать права. Грим, освещение, костюм. В цирке всё — иллюзия.

Но червячок сомнения уже грыз изнутри.

Площадь встретила их гулом толпы. Горожане стекались к шатру со всех сторон — семьи с детьми, парочки, стайки подростков. Цирк приезжал раз в четыре года, и пропустить такое событие было немыслимо. Шатёр возвышался в центре площади — тёмно-красный, с золотыми кистями, обветренный, но величественный. Вокруг суетились рабочие в серых балахонах, таскали ящики, поправляли растяжки. Лошади — чёрные, с неестественно умными глазами — стояли в упряжках и фыркали.

— Смотрите! — Эвелин, всё ещё сидя на плечах отца, указала на афишу у входа. — «Принцесса Фарфалла», «Ржавый Гвоздь», «Атлас», «Хрустальный Дождь»! Какие названия!

Эдгар подошёл ближе, разглядывая афишу. Она была напечатана на плотной бумаге, с вычурными буквами и блёклыми красками. В центре — портрет ведущего. Чёрный фрак с серебряной вышивкой, белая рубашка с высоким воротником, жилет с блестящими пуговицами — костюм, похожий одновременно на наряд фокусника и конферансье, явно старомодный, будто из прошлого века. Бледное лицо, длинные волосы болотного цвета, собранные в низкий хвост, зелёные глаза, смотрящие прямо на зрителя. Подпись: «Нарцисс и его труппа проклятых».

Проклятых. Не «удивительных», не «несравненных», а «проклятых». Странное слово для афиши.

— Идём, идём! — Эвелин дёрнула отца за волосы, и тот, усмехнувшись, направился ко входу. — Скоро начнётся!

Они вошли внутрь.

Шатёр изнутри казался больше, чем снаружи. Арена, посыпанная свежими опилками, трибуны, уходящие вверх, приглушённый свет масляных ламп. Пахло пылью, сладким попкорном и чем-то ещё — неуловимо затхлым, как в старом подвале. Они заняли места в третьем ряду — достаточно близко, чтобы видеть лица артистов, но не настолько, чтобы попасть под летящий реквизит.

Эвелин вертелась, пытаясь разглядеть всё сразу. Николай скептически хмыкал, развалившись на скамье. Оскар положил руку на спинку сиденья Алиты, и та прижалась к его плечу. Эдгар сидел, сцепив руки на коленях, и ждал.

Свет погас.

Тишина. Темнота. Потом — одинокий луч прожектора, выхвативший фигуру в центре арены.

Ведущий.

Он был именно таким, каким запомнил его Эдгар. На вид ему можно было дать лет двадцать семь — молодой, но с печатью усталости на бледном лице. Высокий, худощавый, с длинными волосами цвета болотной тины, собранными в хвост, перевязанный чёрной лентой. Старомодный костюм — чёрный фрак с серебряной вышивкой, белая рубашка с кружевным жабо, жилет с перламутровыми пуговицами, узкие брюки и начищенные до блеска сапоги. Костюм фокусника и конферансье одновременно — элегантный, но с налётом ветхости, будто его носили десятилетиями. Бледное лицо, острые черты, зелёные глаза, которые, казалось, светились в полумраке. Он стоял, слегка расставив ноги, и смотрел в зал. Улыбка — вежливая, но без тепла. Взгляд — скользящий по лицам, но на мгновение задержавшийся на Эдгаре.

— Добро пожаловать, дорогие гости, — зазвучал его голос. Бархатный, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой. — В наш маленький мир чудес и кошмаров. Сегодня вы увидите то, чего не видели никогда. Но помните: в цирке нет ничего настоящего, кроме вашего страха.

По спине Эдгара пробежал холодок. Нарцисс смотрел прямо на него. Всего мгновение — но этого хватило.

Началось представление.

Первым номером был «Ржавый Гвоздь». На арену выкатили огромное деревянное колесо, и рабочие вывели маленького человечка. Ему на вид было около двадцати — молодой парень с неестественно бледной кожей альбиноса. Когда-то, наверное, его короткие волосы были белыми, но сейчас они казались сероватыми от грязи и пыли. Глаза — красные, как у кролика, — горели злобой. Одет он был в полосатый костюм, напоминающий тюремную робу, но с цирковым блеском — медные пуговицы, лампасы с потускневшей золотой нитью.

Его приковали к колесу цепями, и он начал сипло кричать, пытаясь вырваться. Зрители засмеялись — это выглядело как комичный бунт карлика против своей судьбы. Колесо начали раскручивать, и в свете прожекторов замелькали ножи.

Двое артистов метали их с разных сторон. Один — огромный мужчина лет тридцати восьми на вид, с невероятно мускулистым телом, одетый в костюм циркового силача: обтягивающая безрукавка, подчёркивающая каждый мускул, широкий кожаный пояс, свободные штаны и высокие сапоги. У него были короткие, неряшливо обрезанные волосы тёмно-красного цвета — будто основную длину просто отхватили острым осколком. Карие глаза смотрели спокойно, почти равнодушно, но в глубине их таилась какая-то древняя усталость. Это был Марс.

Второй — низкорослый парень, на вид около двадцати одного года, с тёмно-зелёными короткими волосами, худощавый и вертлявый. Его костюм напоминал наряд уличного жонглёра: заплатанный жилет поверх полосатой рубахи, мешковатые штаны с множеством карманов, из которых торчали какие-то шестерёнки и мотки проволоки, и стоптанные ботинки. Он двигался быстро, дёргано, и на его лице застыла вечная усмешка — не то весёлая, не то горькая. Это был Ксеро.

Ножи вонзались в дерево в считанных сантиметрах от тела альбиноса, и тот каждый раз вздрагивал, сипло рыча. Эдгар смотрел на его лицо. Оно было искажено не страхом, а яростью. Чистой, незамутнённой яростью. Он плевался, пытался укусить пролетающие лезвия, дёргался так, что цепи звенели. Зрители смеялись, принимая это за часть шоу, но Эдгар видел другое. Видел боль. Видел унижение. Видел человека, которого сломали, но не согнули.

Номер закончился под аплодисменты. Альбиноса — Рэда — отвязали, и он, пошатываясь, ушёл за кулисы, бросив в зал последний полный ненависти взгляд.