Глава вторая: Зеркало для психолога

Ужин у родителей Елены прошел, как всегда, по отработанному сценарию. Просторная квартира в сталинском доме пахла воском для паркета и тушеной капустой – фирменным блюдом тещи, Галины Степановны. Она, бывшая преподавательница истории, вела беседу как семинар, задавая вопросы и тут же на них отвечая. Ее муж, Владимир Иванович, тихий и затюканный мужчина, большую часть времени молча ковырял вилкой в тарелке, изредка бросая на зятя взгляды, полные молчаливого понимания.

«Арсений, а как там твои маньяки?» – спросила Галина Степановна, отламывая кусок хлеба. – «Накрыли еще кого-нибудь санитарным колпаком?»

Он терпеть не мог это выражение. «Накрыть санитарным колпаком» – так она называла его работу.

«Мама, не называй их маньяками, – вздохнула Елена. – У Арсения очень серьезная практика».

«Ну, опасные психопаты, недолеченные, – не унималась теща. – Я не понимаю, зачем с ними возиться. В тюрьму их, и все дела. Чтоб деньги налогоплательщиков на них не тратить».

Арсений отпил воды, чувствуя, как знакомое напряжение сковывает его плечи. Он мысленно составлял психологический портрет Галины Степановны: авторитарная, с ярко выраженными чертами ригидности, потребностью в контроле над семейным кланом. Типичный случай.

«Не все так просто, Галина Степановна, – сказал он вежливо. – Многие из них больны. А наша задача – понять мотивы, предотвратить новые преступления».

«Мотивы! – фыркнула она. – Убил, потому что мама в детстве кашу недосолила. Ерунда все это».

Владимир Иванович тихо кашлянул в кулак. Елена под столом дотронулась до руки Арсения, словно пытаясь его успокоить. Ее прикосновение было легким, почти невесомым, как всегда. За последние годы их брак превратился в набор таких вот ритуалов: ужины у родителей, совместные поездки на дачу, редкий, лишенный страсти секс. Они жили как два соседа по комфортабельной квартире, деликатно обходя друг друга. Он часто ловил на себе ее задумчивый, немного грустный взгляд, но не знал, что за ним скрывалось. А спросить боялся. Боялся нарушить хрупкое равновесие.

Вернувшись домой, Елена сразу ушла в душ. Арсений прошел в кабинет – свою домашнюю крепость. Здесь тоже все было упорядочено. Книги, дипломы, коллекция старинных песочных часов на полке. Он сел за стол, собираясь доработать заметки по делу Семенова, но руки сами потянулись к ноутбуку.

Он вбил в поиск слово «марево».

Результаты были предсказуемыми: оптическое явление в атмосфере, дрожащий воздух над раскаленной поверхностью, мираж. Переносное значение – нечто иллюзорное, обманчивое, призрачное. Ничего, что могло бы иметь к нему личное отношение.

Он проверил профессиональные базы данных, медицинские справочники. Ничего.

Он пролистал свои старые записи, студенческие конспекты. Никаких упоминаний.

Семенов просто бросил в него камень в темноте, и теперь Арсений сам придумывал чудовищ, которые могли скрываться в этой темноте. Это было гениально и просто. И совершенно невыносимо.

Он закрыл ноутбук и подошел к окну. Ночной город был усыпан огнями, но сегодня они не казались ему игрушечными. Они были тревожными, как сигналы с далеких, незнакомых кораблей. Фраза Семенова вертелась в голове: «Вы ведь чувствуете свое превосходство?» Он отрицал это. Но был ли он честен с собой? Да, он смотрел на пациентов сверху вниз, с позиции знания. Да, он испытывал удовлетворение, когда ему удавалось разгадать их механизм. Было ли это превосходством? Или профессиональной деформацией?

Он вздрогнул, почувствовав чье-то присутствие. В дверях стояла Елена в своем белом халате, с полотенцем на волосах.

«Ты в порядке?» – спросила она. – «Ты сегодня какой-то отрешенный».

«Устал, – ответил он, поворачиваясь к ней. – Новый сложный пациент».

«Опасный?»

«Достаточно».

Она вошла в кабинет, что делала крайне редко. Ее взгляд скользнул по полкам, по песочным часам.

«Знаешь, иногда мне кажется, что ты и здесь, дома, продолжаешь ставить диагнозы. Мне, маме, папе… Всем».

Его сердце на мгновение замерло. Ее слова эхом повторяли слова Семенова.

«Это не так, Лена».

«Неважно, – она махнула рукой. – Я к тому, что завтра выставка в музее современного искусства. Ты обещал сходить со мной. Помнишь?»

Он совсем забыл. В его календаре была пометка, но он мысленно уже перенес ее, планируя посвятить субботу изучению биографии Семенова.

«Конечно, помню, – сказал он. – Во сколько?»

«В два. Не опаздывай».

Она вышла, оставив после себя легкий аромат геля для душа с жасмином. Арсений остался стоять у окна, чувствуя себя виноватым. Виноватым за то, что забыл. Виноватым за то, что его мысли были не с женой, а с тем сероглазым манипулятором из «Бутырки».

Следующая неделя пролетела в напряженном ожидании. Арсений провел десятки сеансов, но образ Семенова витал в кабинете, как навязчивый призрак. Он ловил себя на том, что применял к своим обычным пациентам те методы анализа, которые, как ему казалось, использовал бы Семенов. Он стал видеть в них не просто набор симптомов, а сложные, многоуровневые игры, скрытые мотивы. Его профессиональный взгляд, всегда такой острый, стал почти параноидальным.

Наконец наступил день второго сеанса.

Семенова привезли ровно в десять. Он вошел в кабинет с тем же спокойным видом, как будто возвращался в свой любимый клуб. Сегодня он выглядел еще более собранным и даже помолодевшим.

«Доброе утро, доктор, – произнес он, устраиваясь в кресле. – Надеюсь, неделя была продуктивной?»

Арсений кивнул, занимая свою позицию.

«Давайте начнем, Семен. На прошлой сессии вы говорили о словах как об инструменте. О ключах».

«И вы, я вижу, взяли мой ключ на испытание, – улыбнулся Семенов. – Нашли ему применение?»

Арсений проигнорировал провокацию.

«Вы сказали, что ваше детство было заурядным. Но заурядность – понятие относительное. Что для вас было нормой?»

«Нормой было то, что я был не таким, как все. И все это знали. Дети, учителя. Они не могли это сформулировать, но чувствовали. Я был тем зеркалом, в котором они видели свое отражение. И чаще всего им не нравилось то, что они видели. Поэтому они били зеркало. В буквальном смысле».

«Вас били?»

«Пытались. Но это скучная история. Давайте лучше поговорим о вас, доктор. Мне кажется, это будет гораздо продуктивнее. Вы ведь тоже в свое время выбрали психологию не случайно? Желание понять механизмы, чтобы скрыться от хаоса? Или чтобы контролировать его?»

«Сеанс не обо мне, Семен».

«А о ком? Обо мне? Но я уже открыт для вас, как учебник. Вы можете прочитать меня за пять минут. А вот вы… вы – загадка. Запертая в этом идеальном кабинете, с идеальной женой, с идеальной жизнью. Но ведь идеал – это самая прочная тюрьма, не так ли?»

Арсений почувствовал, как гнев, холодный и острый, поднимается из глубины. Он был профессионалом и не позволял себе гневаться. Но Семенов бил точно в цель.

«Вы пытаетесь сменить роли, Семен. Это классическая тактика избегания».

«Я пытаюсь сделать наше общение взаимным. Вы изучаете меня, я изучаю вас. Это честно. Скажите, доктор, вы часто лжете?»

Вопрос прозвучал как удар хлыстом.

«В каком смысле?»

«Во всяком. Жене. Коллегам. Самому себе. Вы, например, сказали жене, что думаете о том странном сером камне в вашем аквариуме?»

Арсений застыл. Кровь отхлынула от его лица. Он не говорил Елене про камень. Он никому не говорил. Он и сам не придавал ему значения до последнего времени.

Семенов наблюдал за его реакцию с нескрываемым интересом, как ученый за поведением подопытного кролика.

«Я не знаю, о чем вы», – сказал Арсений, и его голос прозвучал неестественно глухо.

«Ну конечно, – мягко сказал Семенов. – Я просто привел пример. Случайный. Как и слово «марево». Странные совпадения, доктор, не правда ли? Они наполняют жизнь таким… очарованием непредсказуемости».

Арсений понял, что проигрывает. Он терял контроль над беседой, над ситуацией, над собой. Этот человек знал о камне. Но как? Каким образом? Мысль о том, что Семенов как-то связан с его домом, с его жизнью, была настолько чудовищной, что он отказался ее даже рассматривать. Скорее уж, это была невероятно удачная догадка, подкрепленная его собственной, Арсения, реакцией.

Он должен был вернуть себе инициативу. Перевести разговор в профессиональное русло.

«Семен, давайте вернемся к вашим жертвам. К Антону Королеву. Почему вы выбрали его?»

Семенов поморщился, как от дурного запаха.

«Какое скучное слово – «жертва». Он был добровольцем. Он искал того, кто подтвердит его правоту. А я подтвердил».

«Вы внушили ему, что его бизнес-партнеры его обманывают, что жена ему изменяет. Вы предоставили ему фальшивые доказательства».

«Я предоставил ему ту реальность, в которой он хотел жить. Реальность, где он – благородный страдалец, окруженный предателями. Он был так счастлив, получив мои «улики». Счастливее, чем когда-либо. А потом… он не вынес этого счастья. Иронично, не правда ли?»

В его голосе не было ни злорадства, ни сожаления. Только любопытство.

«Вы играли с его жизнью, как с игрушкой».

«А вы разве не делаете то же самое? Вы диагностируете человека, вешаете на него ярлык, и он начинает жить в соответствии с этим ярлыком. Вы сказали тому адвокату, что у него нарциссическое расстройство? И он теперь играет роль нарцисса, потому что так сказал великий доктор Петров. Вы разрушили его хрупкую иллюзию нормальности. Кто из нас больший манипулятор?»

Арсений встал. Он не мог больше сидеть. Он подошел к аквариуму. Серый камень лежал на дне, как обвинение.

«Откуда вы знаете про адвоката?» – спросил он, глядя на рыбок.

«Вы сами мне рассказали. На прошлой сессии. Мимоходом. Вы сказали: «У меня был пациент, адвокат…». Я просто обладаю хорошей памятью. Как и вы. Например, я помню, что ваша жена очень любит жасмин. И что вы терпеть не можете запах тушеной капусты».

Арсений медленно повернулся. Он был бледен.

«Вы… вы следите за мной?»

Семенов широко улыбнулся. Это была первая искренняя эмоция, которую Арсений у него увидел – удовольствие.

«Доктор, я сижу в камере следственного изолятора под круглосуточным наблюдением. У меня нет доступа к телефону, к интернету. Как я могу за вами следить? Это просто наблюдение. Вы – открытая книга. Ваша одежда, ваши жесты, малейшие изменения в интонации. Вы пришли сегодня чуть более уставшим, чем на прошлой неделе. Значит, плохо спали. На вашем пиджаке есть едва заметное пятнышко от капли йогурта – вы завтракали на бегу. Ваша жена использует духи с жасмином, и сегодня его запах чуть слабее, чем в прошлый раз, когда вы вернулись с работы – значит, она была дома одна и не переодевалась к вашему приходу. А тушеную капусту… это вы сами сказали конвоиру, когда выходили из кабинета на прошлой неделе. Что-то вроде: «Хорошо, что хоть капусты там нет». Элементарная дедукция, доктор. И внимательность. Вам стоит быть внимательнее. Мир полон подсказок».

Арсений понял, что совершил страшную ошибку. Он недооценил этого человека. Он считал его больным, опасным, но в рамках своей, Арсения, компетенции. А Семенов был чем-то большим. Он был художником, а люди – его красками. И он только что написал портрет Арсения Петрова несколькими точными мазками.

Он подошел к креслу и сел. Силы вернулись к нему, но теперь это была сила осознания опасности.

«Вы правы, Семен. Я был невнимателен. Но это исправимо. С сегодняшнего дня я буду уделять вам все свое внимание».

Взгляд Семенова вспыхнул с новой силой. В нем читалось одобрение, почти отеческая гордость.

«Вот и прекрасно. Наконец-то мы нашли общий язык. Игра начинается по-настоящему. Кстати, о камне… это просто камень. Я его там не оставлял. Это еще один пример вашей готовности видеть смысл в бессмысленном. Вы сами вплетаете себя в мою паутину, доктор. Я лишь подаю вам ниточки».

Сеанс закончился. Когда Семенова уводили, он обернулся на пороге.

«Желаю вам приятно провести время на выставке, доктор. Говорят, там есть одна картина… «Зеркальное отражение». Очень поучительная».

Дверь закрылась. Арсений остался один. Он чувствовал себя так, как будто его избили. Каждая кость, каждый мускул ныли от напряжения. Он подошел к столу и упал в кресло. Его взгляд упал на аквариум. Серый камень. Теперь он знал, что Семенов как-то связан с его появлением. Это была не догадка. Это был факт. Но как?

Он позвонил домой. Елена ответила не сразу.

«Алло? Арсений? Что-то случилось?»

«Нет, все в порядке. Скажи, а ты не помнишь, откуда у нас в аквариуме взялся серый пористый камень?»

На другом конце провода повисла пауза.

«Серый? Не знаю… Вроде, всегда был. А в чем дело?»

«Ни в чем. Так, подумал, что он там лишний. Ладно, неважно. До вечера».

Он положил трубку. Елена не знала. Значит, он появился недавно. Или она не обращала внимания.

Мысль о выставке вызывала у него оторопь. Семенов знал. Он знал, куда они пойдут. Как? Откуда? Через конвоиров? Через кого-то из персонала? Или он действительно был чертом-прорицателем?

Арсений Петров, человек, построивший свою жизнь на контроле и логике, впервые столкнулся с чем-то, что не поддавалось никакому рациональному объяснению. И это было страшнее, чем любая, даже самая изощренная, психопатия.

Он должен был пойти на эту выставку. Он должен был увидеть ту картину. «Зеркальное отражение». Он чувствовал, что это очередная ловушка. Но другого выхода у него не было. Чтобы поймать паука, нужно было войти в его паутину. Или, по крайней мере, сделать вид, что ты в нее веришь.