Вторая проблема — его собственное психическое состояние. Он не мог больше прикасаться к свежему материалу голыми руками. Перчатки, как показал опыт с Кирюшей, не помогали. Значит, нужен какой-то другой способ. Возможно, посредник. Инструмент, который создаст дистанцию. Длинные щипцы, зажимы? Но тонкая работа, особенно с мордой и веками, требует прямого контакта пальцев. Он не сможет вылепить лицо борзой, держа скальпель на расстоянии вытянутой руки. Придётся искать другой метод. Может быть, предварительная заморозка? Если материал будет проморожен до минус тридцати, сохранит ли он свою «информационную начинку»? Или холод разрушит её? Столько вопросов, и ни одного ответа.

Третья проблема — его наследие. Сотни чучел, разбросанных по городу и области. Что с ними делать? Обзвонить всех клиентов и попросить вернуть работы обратно для «профилактической обработки»? Бред. Его примут за сумасшедшего. Никто не отдаст ему оплаченный заказ. Да и что бы он с ними делал? Сжёг? Утопил? Но даже уничтожение не гарантирует исчезновения информации. Кто знает, как работает эта механика? Может быть, горящее чучело высвобождает накопленную память, и она, как радиация, заражает всё вокруг.

Он допил кофе и решил, что сегодня не будет прикасаться к мёртвым. Совсем. Ни к свежим, ни к законсервированным. Ему нужно было отвлечься, восстановить душевное равновесие, а для этого лучше всего подходила живая жизнь. Настоящая, не запертая в стеклянные глаза. Он оделся и вышел на улицу.

Петербург встретил его промозглой сыростью и низким, словно набухшим влагой, небом. С Финского залива дул пронизывающий ветер, заставляя прохожих ёжиться и поднимать воротники. Арсений брёл по улицам Петроградской стороны, не выбирая маршрута, просто переставляя ноги и вдыхая воздух, в котором не было ни капли формалина. Он смотрел на людей — живых, спешащих по своим делам, — и впервые за долгое время испытывал что-то похожее на зависть. Они не знают. Они не чувствуют. Они живут в мире, где мёртвые молчат. И они счастливы.

Он зашёл в маленькую кофейню на Большом проспекте, взял латте и сел у окна. За соседним столиком молодая пара обсуждала предстоящий ремонт. Девушка водила пальцем по экрану планшета, показывая варианты обоев, а парень кивал, жуя круассан. Нормальная жизнь. Нормальные заботы. Арсений смотрел на них и думал о том, что в их квартире, возможно, тоже стоит чучело. Его работа. Или работа его коллеги. И они не знают, что в их спальне, рядом с кроватью, тикает бомба замедленного действия, готовая наполнить их сны чужими кошмарами.

Эта мысль была настолько реальной, что он чуть не подавился кофе. А что, если это действительно так? Что, если его чучела не просто хранят память, но и передают её? И человек, находящийся рядом, постепенно пропитывается чужой агонией, как губка, даже не осознавая этого? Сколько разводов, сколько нервных срывов, сколько депрессий могли быть спровоцированы безобидным на вид чучелом любимого мопса? Арсений почувствовал, как паника снова подкатывает к горлу. Он расплатился и вышел на улицу.

В кармане завибрировал телефон. Звонок был от Елены Павловны. Арсений смотрел на экран, не решаясь ответить. Сердце забилось чаще. Что она скажет? Что Маркиза ей уже начала сниться? Что она слышит по ночам кошачьи шаги? Что бывший муж, пришедший за вещами, в ужасе выбежал из квартиры? Но не ответить он не мог. Это было бы непрофессионально.

— Слушаю, — его голос прозвучал хрипло.

— Арсений Валерьевич, здравствуйте. Это Елена Павловна. Простите, что беспокою... Я понимаю, что работа ещё не готова, но я хотела спросить... С Маркизой всё в порядке?

— В каком смысле «в порядке»? — он постарался придать голосу максимум спокойствия.

— Ну, вы её уже... начали? Она у вас? Я просто ночью не могла заснуть. Всё думала о ней. А под утро мне показалось, что она мяукает. У меня на кухне. Я вскочила, побежала, а там пусто. И так тоскливо стало, так страшно... Я понимаю, что это нервы, но всё равно решила позвонить. Вы уж простите старую дуру.

Арсений прикрыл глаза. Значит, уже началось. Или это просто совпадение? Одинокая женщина, потерявшая единственное близкое существо, слышит по ночам призрачное мяуканье. Классика жанра. Но он-то знал, что совпадений не бывает. Тело Маркизы лежит в его холодильнике, и его ткани ещё хранят тот заряд, который Зинаида вложила в них ударом рукоятки ножа. И этот заряд уже ищет выхода.

— Всё хорошо, Елена Павловна, — сказал он, преодолевая спазм в горле. — Материал в сохранности. Я как раз подбираю глаза. Всё будет сделано в лучшем виде. А вам нужно отдохнуть. Попейте валерьянки. Сходите в кино. Отвлекитесь.

— Да, да, вы правы, — её голос немного потеплел. — Просто она была для меня всем. Вы даже не представляете, какая это пустота — возвращаться в дом, где никто не встречает.

Она не представляла, какая это пустота, — возвращаться в дом, где мёртвые встречают тебя стеклянным взглядом. Но этого он говорить не стал. Он попрощался и повесил трубку. Отвлекаться нужно было срочно. Иначе он сойдёт с ума раньше, чем разберётся в происходящем. Он решил навестить своего единственного друга — Михаила, владельца антикварного магазина на Моховой.

Михаил Израилевич Гольдберг был единственным человеком, с которым Арсений мог разговаривать не только о работе. Старый антиквар, переживший блокаду, перестройку и десяток экономических кризисов, он обладал спокойной, умудрённой иронией и умением слушать. Его магазин, заставленный резной мебелью, бронзовыми канделябрами и пыльными гобеленами, был островком уходящей эпохи, и Арсений часто заходил сюда, чтобы выпить чаю из самовара и поговорить о жизни. Вернее, он думал, что это разговоры о жизни. Теперь он понимал, что это были разговоры о смерти, просто в другой упаковке.

Звякнул дверной колокольчик. В магазине было тепло и сумрачно. Гольдберг сидел в своём неизменном кресле у камина, в котором уютно потрескивали берёзовые поленья. Запах старой бумаги и воска смешивался с ароматом хорошего табака. Антиквар поднял на Арсения умные, проницательные глаза, и его кустистые брови поползли вверх.

— Арсюша, ты выглядишь так, будто тебя переехал погребальный катафалк и дал задний ход, — констатировал он вместо приветствия. — Садись, пей чай. У меня сегодня варенье из райских яблочек, сам варил.

Арсений опустился в кресло напротив. Тепло камина, ворчание старого друга, тиканье напольных часов — всё это подействовало как бальзам на израненные нервы. Он взял в руки горячую чашку с тонким фарфоровым узором и сделал глоток. Чай был крепкий, сладкий, с дымком.

— Михаил Израилевич, — начал он, не зная, как подступиться к теме. — Вы старый человек. Многое повидали. Скажите, вы верите в то, что вещи могут хранить память? Ну, в смысле, не в переносном, а в прямом. Как записывающее устройство.

Гольдберг отхлебнул чай, причмокнул и задумчиво посмотрел на огонь.

— Ты имеешь в виду психометрию? — спросил он. — Учение о том, что предметы могут впитывать информацию о своих владельцах и событиях, с ними связанных? Этому верят уже несколько тысяч лет. Индийцы, египтяне, греки... Все древние цивилизации знали, что материя не мертва. Что она обладает памятью. Особенно органическая материя. Дерево, кость, кожа... Кровь.

— Кровь? — Арсений вздрогнул.

— Кровь — это жизнь, — Гольдберг пожал плечами. — В ней душа. Так говорили древние. А ты, часом, не из любопытства спрашиваешь? Случилось что?

Арсений колебался. Рассказывать правду казалось безумием, но носить это в себе было выше его сил. И он решился.

— Помните, я рассказывал вам о своей работе? Таксидермия. Чучела. — Гольдберг кивнул. — Так вот, со мной начало происходить что-то странное. Когда я прикасаюсь к... материалу... к мёртвым животным... я вижу их смерть. Чувствую их боль. Переживаю их воспоминания. Это как провалиться в чужой кошмар. Сначала я думал, что схожу с ума. Но это повторяется. Слишком системно, чтобы быть галлюцинацией.

Гольдберг отставил чашку. Его лицо, обычно добродушно-ироничное, стало серьёзным.

— Расскажи подробно, — попросил он. — С самого начала. Что ты видел?

И Арсений рассказал. Он рассказал про Маркизу, про кухню, пропитанную запахом «Красной Москвы», про старуху Зинаиду, про удар рукояткой ножа. Рассказал про Кирюшу, про его адские муки от дисплазии и про безразличие хозяев. Рассказал про лису, про жажду и капкан. Гольдберг слушал его молча, не перебивая, и только пальцы его, унизанные старческими перстнями, мерно постукивали по подлокотнику кресла. Когда Арсений закончил, повисла долгая, тяжёлая пауза. Слышно было, как потрескивают поленья в камине.

— Плохо дело, — произнёс наконец Гольдберг. — Очень плохо. То, что ты описываешь, — это не психометрия в чистом виде. Это гораздо хуже. Психометр считывает информацию с предмета, как книгу. Он видит картинки, слышит звуки, но остаётся наблюдателем. Ты же описываешь полное погружение. Слияние. Ты не просто считываешь память, ты проживаешь её. Становишься ею. Это говорит о том, что канал слишком сильный. Что-то разрушило естественный барьер между твоим сознанием и информационным полем мёртвой плоти.

— Но почему? Почему со мной? Почему сейчас? Раньше ничего такого не было!

— Раньше ты не вскрывал тела с таким багажом, — Гольдберг покачал головой. — Возможно, эти два случая — кошка и собака — стали спусковым крючком. Оба были наполнены концентрированным страданием. Их энергия пробила твою защиту. А может быть, ты просто накопил критическую массу. Годы работы с мёртвой плотью, годы пренебрежения... духовной гигиеной, скажем так. Ты относился к телам как к материалу. А они таковым не являются.

— Но что мне делать? Я не могу бросить работу. У меня заказы, обязательства...

— Забудь про заказы! — резко перебил его Гольдберг. — Ты сейчас стоишь на краю пропасти. Если ты продолжишь в том же духе, ты либо сойдёшь с ума, либо начнёшь путать свои воспоминания с чужими. Твоя личность растворится в этом хоре мёртвых голосов. Ты перестанешь быть Арсением Колчиным и станешь совокупностью всех тех существ, чью смерть ты пережил. Ты этого хочешь?

Арсений молчал. Он представил себе это — миллионы чужих мгновений, записанных в его мозгу. Кошка, собака, лиса, птица, крыса, хомяк... Сотни смертей, спрессованных в одно сознание. И где-то там, в глубине этого ада, последние искры его собственного «я».

— Я не этого хочу, — прошептал он. — Но что делать? Есть способ защититься?

Гольдберг вздохнул и поднялся с кресла. Подошёл к бюро, открыл потайной ящичек и извлёк оттуда нечто, завёрнутое в чёрный бархат. Вернулся к камину и протянул Арсению.

— Возьми. Это принадлежало моему деду. Он был ювелиром, но не простым. Он занимался так называемой «защитной символикой». Амулеты, обереги. Я не знаю, работает ли это на самом деле, но вреда не будет точно.

Арсений развернул бархат. Внутри лежал кулон на тонкой серебряной цепочке. Сам кулон был круглым, из тёмного, почти чёрного серебра, с выгравированным на нём символом, похожим на лабиринт или свёрнутую спиралью змею. В центре спирали тускло мерцал крошечный камешек — не то обсидиан, не то чёрный жемчуг.

— Что это за символ? — спросил Арсений, разглядывая кулон.

— Не знаю точно. Дед называл это «Печатью Неприкосновенности». Говорил, что она помогает сохранить границы своего «я» и не пускает внутрь чужеродные влияния. Если то, что ты рассказал, правда, — а я склонен тебе верить, потому что видел в жизни много такого, что не объяснить наукой, — то тебе нужно замкнуть свой контур. Прекратить быть открытой раной, в которую вливаются чужие страдания.

Арсений надел кулон. Серебро было холодным, но быстро нагрелось от тела. Он не почувствовал ничего особенного — ни волны тепла, ни магического сияния, как в кино. Но сам ритуал, само наличие этого предмета на груди немного успокаивало. Это было похоже на плацебо, но даже плацебо сейчас было бы кстати.

— Спасибо, Михаил Израилевич, — сказал он. — Я попробую. Но что насчёт тех чучел, которые я уже создал? Их ведь сотни. И в каждом, возможно, спит такой же заряд. Я не могу забрать их обратно. Я не могу предупредить людей.

— А ты уверен, что предупреждать — это правильно? — Гольдберг хитро прищурился. — Представь, что ты скажешь клиентам правду. «Ваш любимый Шарик на самом деле вместилище ужаса. Я рекомендую его сжечь». Что они сделают? Вызовут санитаров. А Шарик останется у них. И, возможно, разозлится. Потому что, с точки зрения эзотерики, дух, запертый в чучеле, — это не самый добрый дух. И тревожить его словами — себе дороже.