Глава вторая. Холодная радужка

Пробуждение было подобно всплытию с большой глубины — медленное, мучительное, с риском не добраться до поверхности. Арсений лежал на спине, не в силах пошевелиться и разлепить веки, а тело казалось ему свинцовой плитой, вдавленной в старый пружинный матрас. В висках стучала кровь, отбивая ритм, похожий на звук шагов за стеной, а во рту стоял привкус остывшего пепла и горького миндаля — верный спутник вчерашнего забытья. Сознание возвращалось урывками, как рваная киноплёнка: дорога от Рогозиных, супермаркет, очередь в кассу, бутылка дешёвой водки на столике, первая затяжка после многолетнего перерыва, обжёгшая горло до кашля. А потом — темнота, глубокая и вязкая, как болотная трясина, из которой его только сейчас начало вытаскивать серое утро.

Он заставил себя открыть глаза. Комната встретила его тусклым светом, сочащимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Окно выходило в колодец внутреннего двора, и солнце никогда не заглядывало сюда дальше карниза. По потолку, прямо над головой, расползлось желтоватое пятно от протечки — он смотрел на него тысячи раз, но сегодня оно показалось ему картой какого-то чужого, мёртвого континента. Арсений попытался сесть, и комната немедленно поплыла перед глазами, совершая медленный, тошнотворный оборот. Пришлось ухватиться за спинку кровати и переждать приступ головокружения.

На прикроватной тумбочке сиротливо стояла пустая бутылка и переполненная окурками пепельница. Он курил в комнате. Запах табачного дыма, впитавшийся в шторы и обивку старого кресла, казался чужеродным, почти оскорбительным — он напоминал о потере контроля. Арсений Колчин, педантичный до мелочей, никогда не позволял себе подобного. Его мастерская, его инструменты, его жизнь были подчинены строгому порядку. А теперь он лежит в прокуренной комнате, в мятой одежде, не помня, как добрался до кровати.

Он поднялся на ноги, держась за стену. Зеркало в ванной отразило незнакомца. Осунувшееся лицо с серой, нездоровой кожей, тёмные круги под глазами, делавшие его похожим на персонажа с полотен Врубеля, и щетина, проступившая за одну ночь так, словно он не брился неделю. Но самым страшным были глаза. Его собственные, светло-серые глаза, которые он привык считать спокойными и наблюдательными, смотрели из зеркала с выражением затравленного зверя. В них застыл тот самый липкий, иррациональный страх, который он, казалось, оставил в винном погребе Рогозиных.

Арсений умылся ледяной водой, долго тёр лицо, разгоняя кровь. Вода помогла. Мысли начали проясняться, выстраиваясь в логическую цепочку, и это приносило почти физическое облегчение. Итак, факты. Первое: при тактильном контакте с мёртвыми тканями, особенно в момент их препарирования, он способен переживать фрагменты чужой памяти. Факт второй: наиболее сильные и яркие видения связаны с агонией, страхом, болью — словно именно эти эмоции оставляют самый глубокий отпечаток. Факт третий: это не галлюцинации. Он был абсолютно уверен в подлинности увиденного. Чужая ненависть, чужая боль, чужие запахи — всё это было слишком детальным, слишком осязаемым для больного воображения. Факт четвёртый: он не знает, как с этим жить дальше.

Он заставил себя спуститься в мастерскую. Лестница вела из жилой части дома в подвал, и каждый шаг давался ему с трудом. Запах формалина и дубильных солей, который раньше был привычным и даже успокаивающим фоном, теперь казался угрожающим. Ему мерещилось, что в этом химическом букете появились новые ноты — ноты разложения, которые он не замечал прежде. Или, возможно, он просто принёс их с собой, впитал вчера в подвале Рогозиных, и теперь они будут преследовать его вечно.

Мастерская встретила его знакомым полумраком. Арсений постоял на пороге, привыкая к обстановке, а затем решительно включил все лампы — и настольные, и потолочные, и даже старый торшер в углу, который использовал только для фотосъёмки готовых работ. Яркий, безжалостный свет залил помещение, выхватывая из тени каждую деталь. Стеллажи с чучелами, верстак с заготовками, колбы с химикатами, инструменты, разложенные в идеальном порядке. Всё было на своих местах. И всё было другим.

Он обвёл взглядом свои творения. Лиса в прыжке. Вальдшнепы под потолком. Серый кот Барсик на подушке. Голова оленя на стене. Белка с орехом. Хорёк у норки. Филин в приёмной. Они смотрели на него. Все до единого. Их стеклянные глаза, искусно расписанные им самим, ловили свет и отбрасывали крошечные блики, создавая полную иллюзию внимательного, осмысленного взгляда. Раньше Арсений гордился этим эффектом. Теперь он чувствовал себя под прицелом десятков невидимых снайперов. Что они помнят? Какие мгновения заперты в их натянутых шкурах? Что они транслируют в пространство днём и особенно ночью, когда тишина становится абсолютной?

Он подошёл к стеллажу, где стояла лиса. Это была одна из его ранних работ, сделанная ещё в ученичестве, но выполненная с таким тщанием, что он до сих пор считал её одной из лучших. Огненно-рыжая красавица, застывшая в изящном прыжке над искусственным снегом из толчёного пенопласта. Морда её была полна охотничьего азарта, а пушистый хвост взлетал вверх, словно язык пламени. Арсений помнил, как создавал её. Шкуру ему привёз знакомый охотник — лисица попала в капкан. Он тогда долго возился с повреждённой лапой, восстанавливая её с помощью проволочного каркаса и эпоксидной мастики.

«Попала в капкан», — повторил он про себя. Капкан. Стальные челюсти, сжимающиеся на кости. Долгие часы, а может, и сутки, проведённые в ловушке, прежде чем пришёл охотник. Холод, голод, невыносимая боль и дикий, животный ужас. Арсений протянул руку к чучелу. Пальцы дрожали. Ему нужно было знать. Нужно было проверить. Если готовая работа тоже хранит отпечаток, значит, он годами распространял этот ужас по домам своих клиентов. Он должен был коснуться лисьей шкуры.

Ладонь легла на рыжий мех. Ворс был мягким, шелковистым, но холодным. Всегда холодным. Мёртвый мех не греет. Арсений замер, ожидая удара. Секунда. Вторая. Третья. Ничего. Только тишина и гул ламп. Он уже готов был выдохнуть с облегчением, когда что-то изменилось. Не было ни вспышки, ни мерцания света, ни провала в иную реальность, как вчера. Вместо этого по пальцам, от кончиков к запястью, пополз холод. Не физический холод, а какой-то внутренний, глубинный озноб. А вместе с ним пришла эмоция. Чистая, дистиллированная, не замутнённая никакими визуальными образами. Жажда. Нестерпимая, сводящая с ума жажда. И понимание того, что воды нет. Что снег вокруг — мёртвый, холодный, но он не тает во рту. И бежать нельзя. И оставаться нельзя. И есть только боль в раздробленной лапе и этот бесконечный, предрассветный зимний лес.

Арсений отдёрнул руку, словно обжёгшись. Холод исчез мгновенно, но отголосок жажды ещё несколько секунд саднил в горле. Значит, это работает и с готовыми работами. Но иначе. Не так ярко, не так всепоглощающе. Свежая плоть транслирует полное, объёмное воспоминание, в которое ты проваливаешься целиком. Готовое чучело — лишь слабый, затухающий отзвук. Но он есть. Он не исчезает. Он спит. И, возможно, просыпается иногда. Особенно ночью. Особенно в полной тишине.

Арсений опустился на стул и закрыл лицо руками. Ему вдруг стало холодно. Так холодно, словно он сам сидел в снегу с перебитой лапой. Нужно было решать, что делать. Он не мог просто продолжать работать, делая вид, что ничего не случилось. Совесть, которую он считал давно атрофировавшейся за пятнадцать лет работы с мёртвой плотью, вдруг проснулась и теперь скребла где-то под сердцем острыми когтями. Сколько таких «заряженных» чучел он уже создал? Сотни? Больше? По самым скромным подсчётам, за годы практики через его руки прошло не меньше четырёхсот заказов. Четыреста посмертных масок, четыреста капсул с записью чужой агонии. И они стоят в чужих гостиных, спят на чужих подушках, смотрят в чужие потолки. А рядом живут люди. Сходят с ума, не понимая почему. Чувствуют необъяснимую тревогу, просыпаются среди ночи от собственного крика, начинают бояться собственного дома.

Он вспомнил слова Елены Павловны, хозяйки Маркизы. «Муж мой бывший её боялся до дрожи. Говорил, что по ночам она ему спать не даёт, смотрит и осуждает». Муж боялся не кошку. Муж боялся тот сгусток ненависти и боли, который старуха Зинаида вложила в несчастное животное ударом ножа. А он, Арсений, законсервирует этот сгусток, придаст ему эстетичную форму, вставит красивые стеклянные глаза, и Елена Павловна поставит его у изголовья своей кровати. Чтобы каждую ночь впитывать эманации чужого безумия.

Эта мысль была невыносимой. Арсений резко встал, подошёл к верстаку и посмотрел на заготовку Вихря. Борзая всё так же тянулась в вечном беге, но теперь её вылепленная из глины морда казалась ему искажённой гримасой боли. Хотя он точно знал, что вылепил её по фотографиям, где пёс был счастлив. Может быть, в последний момент, когда машина уже летела на него, Вихрь всё же испытал страх? И этот страх отпечатался где-то в тканях? А он, Арсений, сейчас натягивает на этот страх шкуру, фиксируя его навечно.

Он перевёл взгляд на холодильник, где хранились контейнеры с Маркизой и Кирюшей. И с Риччи, той-терьером, от которого он не почувствовал ничего. Риччи умер во сне, старым, на руках у любящих хозяев. Его смерть была спокойной. Значит, не все чучела опасны? Значит, есть шанс, что часть его работ чиста? Но как отличить одни от других? Как определить, какие заказы несут в себе яд, а какие — просто безвредную биомассу?

Ответа не было. Как не было и понимания, что делать с незавершёнными работами. Маркиза — это стопроцентная угроза. Он сам пережил её предсмертный ужас. Кирюша — тем более. Это был концентрат страдания, замешанный на предательстве хозяев. Если сделать из них чучела, это будет равносильно созданию двух маленьких, но очень мощных генераторов негатива. Но контракты подписаны, задатки получены, и отказаться он не может. Скажи он Рогозину, что передумал, — его раздавят юридически или просто физически, судя по повадкам этого «бизнесмена». А Елена Павловна... её сердце просто не выдержит, если он скажет, что не вернёт ей Маркизу.

Был и третий вариант, самый рациональный и самый подлый с точки зрения его новой, только что проснувшейся чувствительности. Сделать работу, получить деньги, отдать заказ и забыть. В конце концов, он не экстрасенс и не шаман. Он ремесленник. Его дело — создавать иллюзию жизни, а разбираться с её метафизическими последствиями должны сами заказчики. Или не должны. В конце концов, большинство людей не обладают его способностью. Может быть, они вообще не чувствуют этих отзвуков? Может быть, это его личное проклятие — быть единственным приёмником этого жуткого сигнала?

Но он уже знал, что это не так. Слова Елены Павловны о муже, который боялся кошку, слова других клиентов, которые он раньше пропускал мимо ушей, списывая на сентиментальность и мнительность... Сколько раз ему звонили через полгода после заказа и осторожно спрашивали: «Арсений Валерьевич, а с вашими работами... не бывает ничего такого? Странного?». А он смеялся и говорил, что его чучела — просто куклы. Безобидные куклы. И клиенты смущённо благодарили и вешали трубку. А потом, наверное, привыкали к ночным кошмарам, к чувству чужого присутствия в пустой комнате, к необъяснимой тревоге, которая поселялась в доме вместе с новым «питомцем».

Арсений заставил себя выпить кофе. Крепкого, чёрного, без сахара. Кофеварка в углу приёмной была единственным предметом роскоши, который он себе позволял. Запах свежесваренного напитка немного притупил остроту отчаяния. Нужно было действовать последовательно. Решать проблемы по мере поступления. Первая проблема — текущие заказы. Их нельзя бросить, но, возможно, можно как-то обезвредить? Если отпечаток хранится в тканях, может ли он быть разрушен химическими веществами? Формалин, дубильные соли, спирт — вся эта агрессивная химия, которую он использует для консервации. Неужели она не уничтожает ту тонкую материю, которая хранит память? Или, наоборот, фиксирует её, как фиксаж закрепляет фотографию? Гипотеза требовала проверки.