— Чувствуешь? — спросил донор. — Это вкус настоящей власти. Не той, что дает тебе твое кресло директора. А той, что дает право решать, жить человеку или умереть. Прямо сейчас, здесь, в этом подвале. Я решаю, и никто не может мне помешать.

Разумовский попытался отгородиться, выстроить ментальный барьер. В своей прошлой жизни, в мире бизнеса, он умел абстрагироваться от неприятных эмоций. Но здесь это не работало. Потому что барьер нужно было строить в чужом сознании, а он даже не знал, где проходят его границы. Он был растворен в чужом «я», как капля чернил в стакане воды.

Внезапно донор замер. Его веки дрогнули. Сквозь пелену воспоминаний Разумовский почувствовал, как изменился ритм дыхания хозяина тела.

— Ты привел с собой гостей, — произнес донор уже вслух, хриплым, невыразительным голосом. — Они уже близко.

Он встал с матраса и подошел к столу. С нижней полки, из-под груды тряпья, он достал небольшой армейский нож с зазубренным лезвием. Взвесил в руке. Привычным движением сунул за пояс.

— Это меняет планы, — сказал он, и в его мысленном голосе послышалось не разочарование, а скорее азарт. — Я хотел поиграть с тобой подольше. Но раз они спешат, придется ускориться.

Аркадий Сергеевич не сразу понял, о ком речь. Но через мгновение догадался: Павел. Его помощник, наверняка, заметил неладное и вызвал группу безопасности. Они будут здесь с минуты на минуту. И это была единственная надежда Разумовского на спасение. Если они успеют вырубить донора или отключить его от нейросети, связь прервется.

Но донор, казалось, читал его мысли быстрее, чем они успевали сформироваться.

— Не надейся, — усмехнулся он. — Они не успеют. А даже если успеют... думаешь, твоя ниточка ко мне оборвется? Ошибаешься. Ты уже не просто зритель. Ты — часть меня. И я — часть тебя. Мы повязаны крепче, чем брачными узами.

Он покинул каморку и быстрым шагом направился вглубь технического уровня. Он знал эти лабиринты как свои пять пальцев. Знал каждый проход, каждый люк, каждый закуток, где можно устроить засаду. Здесь, в царстве труб, кабелей и вечной сырости, он был у себя дома. А люди Павла, привыкшие к стерильным коридорам Верхних Ярусов, будут здесь слепы и беспомощны.

Тем временем в спальне Разумовского творилось нечто, чему не было объяснения в рамках известной физики. Пространство комнаты начало искажаться. Углы перестали быть прямыми. Стены пошли легкой рябью, словно поверхность воды. Мебель — дорогая, ручной работы, из настоящего дерева — стала менять очертания, приобретая грубые, угловатые формы, свойственные обстановке Нижнего Сектора. Шелковое покрывало на кровати превратилось в грязное, рваное одеяло. Паркетный пол покрылся трещинами, сквозь которые пробивалась ржавчина.

Дом Разумовского медленно, но неотвратимо становился продолжением жилища донора. И не только в материальном смысле. В воздухе появился тот самый запах — запах плесени, пота и ржавой воды. Система климат-контроля надрывно гудела, пытаясь очистить воздух, но безуспешно. Ароматы Нижнего Сектора проникали сквозь любые фильтры, потому что их источник находился не снаружи, а внутри самого хозяина дома.

Павел в сопровождении двух сотрудников службы безопасности — крепких ребят с военной выправкой и имплантами усиления — спустился на лифте в Нижний Сектор. Они вышли на станции метро «Хрущевская» и двинулись по указанным координатам. Павел непрерывно отслеживал сигнал нейрошунта донора на своем портативном сканере. Сигнал был сильным и стабильным. Слишком стабильным для человека, который должен был находиться в фазе быстрого сна.

— Он не спит, — сказал Павел, хмурясь. — Шунт показывает полное бодрствование. Но сеанс «Сновидца» продолжается. Этого не может быть. Протокол не позволяет бодрствовать во время передачи сна.

— Может, оборудование глючит? — предположил один из охранников, здоровяк с квадратной челюстью по имени Виктор.

— У Разумовского оборудование не «глючит», — отрезал Павел. — Там стоит лучшее, что есть в этом секторе галактики. Дело в доноре. Он... особенный.

Они вошли в тот самый проулок, где десять минут назад проходил донор. Павел остановился и принюхался. Ему показалось, или в воздухе действительно пахнет гарью и металлом? Он огляделся. Облупленные стены, лужи, мусор. Обычный пейзаж. Но сканер показывал, что донор совсем рядом. Буквально в пятидесяти метрах, за поворотом.

— Он нас ждет, — тихо произнес Павел, и по спине его пробежал холодок. — Будьте готовы. Неизвестно, на что он способен. Возможно, у него оружие. Возможно, он неадекватен. Берем живым, но если что — разрешаю применять силу на поражение.

Они двинулись вперед, держась ближе к стенам и стараясь не шуметь. Но в гулкой тишине технического тоннеля каждый шаг отдавался гулким эхом, выдавая их приближение. Донор, укрывшийся за поворотом у старого распределительного щита, слышал их прекрасно. Он улыбался. Его рука сжимала рукоять ножа.

Через сознание донора Аркадий Разумовский тоже слышал шаги своих спасителей. И испытывал двойственное чувство. С одной стороны, он отчаянно хотел, чтобы Павел и его люди поскорее добрались до этого монстра, вырубили его, перерезали провода, разорвали проклятую связь. С другой стороны, он вдруг осознал, что... не хочет этого. Маленькая, подленькая часть его сознания, успевшая пропитаться азартом хищника, хотела увидеть, что будет дальше. Хотела почувствовать вкус новой крови.

Эта мысль ужаснула его больше, чем все предыдущие кошмары. Донор был прав. Они становились единым целым. И это «целое» жаждало охоты.

Виктор, шедший первым, поравнялся с поворотом. Он сделал знак рукой, чтобы остальные прикрывали его, и резко выглянул из-за угла, держа наготове парализатор.

Тоннель был пуст.

— Чисто, — шепнул он в микрофон. — Продолжаем движение.

Он сделал шаг вперед. И в этот момент тень на потолке шевельнулась.

Донор не стоял за углом. Он висел на трубе парового отопления над головой, уцепившись ногами и одной рукой, словно паук. Его тело было напряжено, как сжатая пружина. Когда Виктор прошел под ним, донор бесшумно спрыгнул.

Он приземлился точно на плечи охранника, опрокидывая его на землю. Нож вошел в основание черепа Виктора с отвратительным чавкающим звуком. Охранник даже не успел вскрикнуть. Его тело обмякло, пальцы разжались, выпуская парализатор.

Разумовский пережил этот момент во всей его чудовищной полноте. Он почувствовал сопротивление шейных позвонков. Почувствовал, как теплая кровь потекла по руке донора. И самое страшное — он почувствовал удовлетворение. Чистое, животное удовлетворение от идеально проведенного удара.

— Виктор! — заорал второй охранник, бросаясь вперед.

Донор уже перекатился в сторону, уходя от линии огня. Парализаторный заряд просвистел мимо, ударив в бетонную стену. Донор метнул нож. Не целясь, почти интуитивно, как бросают камень в воду. Лезвие вошло второму охраннику в горло. Тот захрипел, схватился за рану и рухнул на колени.

Павел остался один. Он стоял в десяти метрах, бледный как полотно, и держал в руке пистолет с боевыми патронами. Но его руки дрожали. Он был аналитиком, а не боевиком. Он привык работать с цифрами и графиками, а не с живыми, вернее, мертвыми людьми.

Донор медленно выпрямился. Его лицо было перепачкано кровью. В тусклом свете аварийных ламп оно казалось маской демона. Он посмотрел на Павла. Не просто посмотрел — узнал.

— А, это ты, — произнес донор хрипло. — Ищейка. Ты нашел меня тогда. Нашел и продал, как вещь. Ты думал, я просто биомасса? Просто файл со страхом?

Павел попятился. Он узнал этот взгляд. Это был не взгляд безумца. Это был взгляд существа, осознающего себя и свои действия. И существо это затаило злобу.

— Я просто выполнял заказ, — прошептал Павел, поднимая пистолет. — Не подходи.

— Заказ, — усмехнулся донор. — Ты продал меня. Мои сны. Мою суть. А теперь ты пришел спасать того, кто купил? Поздно.

Он сделал шаг вперед. Павел выстрелил. Пуля ударила донора в плечо. Тело дернулось, но не остановилось. Донор даже не поморщился. Боль для него была не помехой, а дополнительным стимулом. Он привык к боли с детства. Она была его постоянным спутником.

Второй выстрел. Мимо.

Третий. Донор упал на одно колено. Кровь текла из раны в плече и из ссадины на голове, полученной при падении с трубы. Но он продолжал двигаться. Ползком. Рывками. Как зверь, загнавший добычу в угол.

Павел судорожно нажал на спусковой крючок. Осечка. Магазин был пуст. Он бросил пистолет и попытался бежать, но поскользнулся на луже крови Виктора. Упал.

Донор настиг его в три прыжка. Он навалился сверху, придавив к грязному бетону. Его руки сомкнулись на горле Павла.

Аркадий Разумовский переживал удушение вместе с Павлом. Он чувствовал, как напрягаются мышцы предплечий донора. Как хрустят хрящи гортани под его пальцами. Как бьется в агонии тело жертвы. И самое ужасное — он не мог отвести взгляд. Донор заставлял его смотреть в глаза умирающего Павла.

— Видишь? — шептал донор, и его мысленный голос звучал в голове Разумовского, перекрывая хрипы Павла. — Вот она, цена твоего развлечения. Ты хотел настоящих эмоций? Получай. Это — страх. Это — боль. Это — смерть. Чувствуешь, как сладко?

Глаза Павла закатились. Тело обмякло. Донор разжал руки и тяжело поднялся. Его плечо кровоточило, но он, казалось, не замечал этого. Он стоял над тремя трупами в гулком техническом тоннеле, и выражение его лица было странно умиротворенным. Сытым.

Он повернулся и побрел обратно в свою каморку. Ему нужно было обработать рану и отдохнуть. Но перед этим он снова обратился к своему пассажиру.

— Первый раунд за мной, — сказал он. — Но игра только начинается. Твои люди будут искать тебя. Пришлют еще. Я буду ждать. А пока... отдыхай. Набирайся сил. Ты мне еще понадобишься.

Он сел на матрас, прислонившись спиной к холодной стене. Закрыл глаза. И Аркадий Разумовский вдруг почувствовал, как его собственное сознание затягивает в темную, вязкую пустоту. Это не было сном. Это было что-то вроде вынужденного бездействия, паузы, которую взял хозяин тела.

В этой паузе, в этой кромешной тьме, Разумовский остался наедине с самим собой. Но он уже не был прежним Аркадием Сергеевичем. В нем поселилось нечто чужое. Тень донора. Отпечаток его личности, его желаний, его жестокости. И хуже всего было то, что эта тень не вызывала у него отторжения. Она вызывала... любопытство.

Он вспомнил, как донор говорил о «коллекции». О моментах перехода. О вкусе чужого страха. И поймал себя на мысли, что хочет попробовать это снова. Не просто увидеть, а почувствовать самому. Стать не наблюдателем, а участником.

Эта мысль напугала его. Но страх быстро прошел. Вместо него пришло смирение. А затем — предвкушение.

В особняке на Верхнем Ярусе аварийные огни погасли. Дом погрузился в тишину и мрак. Лишь в спальне, где лежало тело Аркадия Разумовского, мерцал экран монитора жизненных показателей. Линия энцефалограммы, прежде хаотичная, стала упорядоченной. Она приобрела ритм, характерный для глубокого, спокойного сна. Но с одним отличием. Альфа-ритмы были не его. Они принадлежали Мусорщику-17/В.

Тело на кровати улыбнулось. Уголки губ, прежде опущенные в гримасе ужаса, поползли вверх. Улыбка была чужой, хищной, не свойственной лицу пресыщенного миллиардера.

Где-то в недрах Нижнего Сектора донор тоже улыбался во сне. Ему снился светлый, просторный дом на Верхнем Ярусе. И охота, которая там начнется, когда придет время.

Дождь за окнами обоих миров усилился, превратившись в ливень. Он хлестал по стеклам бронированных пентхаусов и заливал ржавые крыши трущоб. Вода не различала сословий. Она соединяла верх и низ в единую грязную лужу, где отражалось серое, беззвездное небо.