Глава вторая. Эхо в костях

Скрип входной двери прозвучал настолько тихо и буднично, что поначалу мозг Алексея отказался его распознавать. Этот звук, казалось, принадлежал иному миру — миру живых, миру логики, миру, где в старых домах просто гуляют сквозняки, хлопая створками. Но скрип повторился. На этот раз протяжнее, с характерным стоном рассохшегося дерева. Кто-то не просто тронул дверь — кто-то ее аккуратно прикрывал за собой. Изнутри.

Он застыл на коленях перед разрытым лазом, все еще сжимая в руке край истлевшего брезента. Свет фонаря, упавший на пол и высветивший пыльные доски, мелко подрагивал — дрожь в руке была такой сильной, что луч плясал, словно в лихорадочном бреду. В висках стучал пульс, тяжелый и частый, заглушая все остальные звуки. Он перестал дышать, превратился в слух.

Тишина. Густая, вязкая, смешанная с тяжелым смрадом разложения. Она давила на барабанные перепонки, и в ней отчетливо слышался каждый шорох. Вот скрипнула половица наверху. Не на втором этаже, нет — прямо над головой, в гостиной или в коридоре. Медленный, осторожный шаг. Человек не крался — он двигался с той особенной, хищной плавностью, которая свойственна либо очень уверенному в себе хозяину, либо тому, кто не хочет спугнуть добычу раньше времени.

Алексей почувствовал, как холод, поднимающийся от земляного пола подвала, просачивается сквозь кожу, добирается до костей, сковывает суставы. Он не мог пошевелиться. Все его существо было приковано к двум точкам: к мертвому, оскалившемуся лицу в брезентовом свертке — его собственному лицу, — и к звукам наверху. Две несовместимые реальности схлестнулись в его сознании, вызвав короткое замыкание. Тот, кто лежал в яме, был мертв. Тот, кто стоял на коленях, был жив. Но оба они были Алексеем.

Снова шаг. Ближе. Теперь отчетливо слышно, как под чьим-то весом прогибаются доски в коридоре, ведущем к двери в подвал. Незнакомец не спешил. Он словно наслаждался моментом, давая жертве прочувствовать весь ужас своего приближения. Или, что было еще хуже, он прислушивался, пытаясь понять, где находится новый жилец.

«Беги», — пронеслась в голове единственная ясная мысль. Но бежать было некуда. Подвал имел только один выход — та самая крутая деревянная лестница, которая упиралась в дверь в прихожей. Дверь, за которой сейчас кто-то стоял. Лаз, в котором он нашел тело, вел в никуда — это был просто земляной карман под фундаментом. Ловушка. Мышеловка, в которую он сам себя загнал.

Паника, животная, липкая, начала подниматься откуда-то из солнечного сплетения, грозя затопить остатки разума. Он с трудом подавил рвущийся из горла крик. Крик был бы смертным приговором. Вместо этого он заставил себя действовать. Медленно, миллиметр за миллиметром, он положил фонарь на пол, экраном вниз. Свет погас, и подвал погрузился в кромешную, абсолютную тьму. Такую плотную, что, казалось, ее можно потрогать руками.

Теперь он слышал только звуки. Сердце колотилось где-то в горле, пульс оглушительным набатом отдавался в ушах. Он попытался унять дрожь, замедлить дыхание, стать бесшумным, как сама темнота. Рука сама собой нащупала на полу что-то тяжелое — то ли обломок кирпича, то ли камень. Пальцы сомкнулись на холодной, шершавой поверхности. Хлипкое оружие, но лучше, чем ничего.

Наверху воцарилась тишина. Она длилась секунд десять — невероятно долгих, выматывающих душу секунд. Незнакомец остановился. Прислушивался. Может быть, смотрел на дверь в подвал. Алексей представил, как тот стоит в полумраке коридора, положив руку на дверную ручку, и медлит. Чего он ждет? Может, он не знает, что хозяин дома именно здесь, внизу? Может, есть шанс, что он уйдет?

И тут тишину разорвал новый звук, от которого кровь застыла в жилах. Голос. Тот самый мужской голос — низкий, с хрипотцой, который он слышал из приемника. Голос, отдающий приказы, полный жестокой иронии. Но теперь он звучал не из динамика. Он доносился сверху, из-за неплотно прикрытой двери подвала.

— Эй, хозяин! — голос был спокойным, почти добродушным. — Я знаю, что ты там. Чего затаился, как мышь под веником? Выходи, гость к тебе пришел. По-соседски, так сказать.

Каждое слово било наотмашь. Это не был призрак, не галлюцинация, не игра воображения. Это был реальный человек. Человек, чей голос Алексей уже слышал — в передаче из прошлого, где он отдавал приказы спрятать тело. И этот человек стоял сейчас наверху. Но как? Прошло много лет. Десятилетия. Голос из приемника принадлежал другой эпохе. Его обладатель давно должен был превратиться в прах. Если только… если только приемник не транслировал прошлое в реальном времени. Или если время здесь, в этом проклятом доме, не подчинялось никаким законам физики.

Алексей не ответил. Он вжался в стену у самого лаза, чувствуя спиной холодную кирпичную кладку. Дыхание перехватило. Он молился, чтобы незнакомец не услышал стук его сердца.

— Не хочешь по-хорошему? — в голосе прорезались первые нотки угрозы. — Ну, как знаешь. Я ведь к тебе с угощением.

Послышался глухой стук — что-то тяжелое поставили на пол. Потом шаги. На этот раз не осторожные, а тяжелые, уверенные. Незваный гость больше не скрывался. Он шел к двери подвала. Петли протяжно скрипнули, и в проеме, где раньше была лишь черная полоска, теперь образовался темно-серый прямоугольник — свет с улицы, проникающий в дом через окна. На фоне этого смутного пятна возник силуэт.

Высокий, массивный мужчина. Плечистый, с крупной головой, посаженной на короткую шею. Черты лица тонули во мраке, но было видно, как блеснули глаза и что-то белое — то ли зубы в усмешке, то ли белки. Он замер на верхней ступени, вглядываясь в темноту.

— Ты, я гляжу, вещи разбирать начал? — произнес он, и в голосе послышалось что-то похожее на удовлетворение. — Хорошо. Дом должен жить. А то застоялся, понимаешь. Только вот старые вещи трогать не надо. Особенно те, что в подвале. Это мое. Личное.

Он сделал шаг вниз. Ступенька отчаянно заскрипела. Алексей сжал в руке камень. Бежать было некуда. Если он встанет и бросится к лестнице, то окажется прямо перед этим человеком. Оставалось только ждать и надеяться на чудо.

— Ты чего молчишь-то? — незнакомец остановился. — Забыл, как говорить? Я слышал, ты тут разорялся минут десять назад. Кричал кого-то. Вызывал. Или мне показалось?

Сердце ухнуло в пятки. Он слышал. Слышал его крик в приемник. Только этот крик предназначался прошлому, женщине, которая молила о помощи. А услышал его этот… человек? Существо? Призрак? Кто бы он ни был, он отреагировал на голос Алексея так, словно тот позвал его самого. И теперь пришел. По приглашению.

— Ладно, — незнакомец вздохнул с деланым разочарованием. — Раз ты такой нелюдимый, я тогда тут посижу, подожду. Мы с тобой все равно познакомимся. Рано или поздно. У нас с тобой теперь много общего.

Он развернулся и, к невероятному облегчению Алексея, стал подниматься обратно. Еще одна ступенька скрипнула под его тяжестью. Потом другая. Свет в дверном проеме снова заслонила тень. Затем дверь в подвал с тем же тихим стоном закрылась, и воцарилась прежняя тишина.

Но теперь она была иной. Не пустой, а наполненной чьим-то присутствием. Там, наверху, кто-то был. Кто-то, кто знал о нем, кто пришел к нему, кто называл себя хозяином старых вещей. Кто-то, чей голос был вплетен в ткань этого дома, как гнилая нить в гобелен.

Алексей еще долго сидел в темноте, не в силах пошевелиться. Мышцы затекли, холод сковал суставы. Сознание работало рывками, урывками, пытаясь переварить случившееся. Труп в подвале. Его собственный труп. Приемник, транслирующий время. И теперь — живое воплощение голоса из приемника, которое пришло к нему в дом и уселось на кухне, как у себя дома. Что из этого было реальным? Может быть, ничего? Может быть, он сошел с ума? Психоз, вызванный стрессом, одиночеством, разводом? Врачи говорили, что после тяжелых потрясений возможны галлюцинации. Слуховые, зрительные, тактильные. Но галлюцинации не скрипят половицами с такой реалистичностью. И у них нет запаха. А запах из ямы никуда не делся — он щекотал ноздри, сладковатый и тошнотворный.

Ему нужно было убедиться. Убедиться, что то, что он видел в яме — правда. Для этого нужен был свет. Фонарь лежал рядом. Он нашарил его в темноте, дрожащими пальцами нащупал кнопку. Щелчок — и луч света разрезал тьму. Алексей зажмурился от рези в глазах, потом медленно, очень медленно перевел взгляд на лаз.

Он надеялся. На что? На то, что там ничего нет. Что это была игра теней, обман зрения, причудливая форма страха, породившая мираж. Он надеялся, что сейчас увидит пустую земляную нишу, старые доски, может быть, мусор. Что угодно, только не это.

Но брезентовый сверток был на месте. И из-под его края торчала человеческая рука. Его рука. С точно такими же длинными пальцами, с точно таким же шрамом на указательном — след от детской травмы, когда он порезался о консервную банку. С точно таким же обручальным кольцом, которое он, по иронии судьбы, так и не снял после развода.

Он смотрел на кольцо и чувствовал, как рассудок, до этого висевший на волоске, с тихим звоном обрывается. Это было уже не просто видение. Это была материальная, физическая улика. Улика его собственной смерти. Он мог бы протянуть руку и коснуться этого кольца. Почувствовать холод мертвого металла и еще более холодной плоти. Но он не мог заставить себя сделать это.

Сколько он так просидел — неизвестно. Минуты, часы? В подвале не было чувства времени. Наконец, холод и оцепенение начали отступать, уступая место другой эмоции — глухой, отчаянной злобе. Злобе на самого себя, на свою слабость, на этот проклятый дом, на незнакомца наверху. Он не мог сидеть здесь вечно. Рано или поздно нужно было выбираться.

Осторожно, стараясь не шуметь, он поднялся на затекшие ноги. Каждая мышца болела. Он подобрал фонарь, еще раз взглянул на лаз, словно желая навсегда запечатлеть в памяти это зрелище, и повернулся к лестнице. Нужно было действовать. Оценить обстановку. Понять, ушел ли незваный гость или действительно сидит в гостиной, поджидая его.

Подъем по лестнице превратился в пытку. Старые ступени скрипели при малейшем движении. Он ставил ногу на самый край, ближе к стене, где доски держались крепче, и замирал, прислушиваясь. Тишина наверху стояла мертвая. Словно дом затаил дыхание вместе с ним.

Дверь подвала была прикрыта неплотно. Алексей прильнул к щели, вглядываясь в темный коридор. В доме было почти так же темно, как и в подвале. Сумерки сгустились, а свет на крыльце он так и не зажег. В прихожей угадывались очертания старого зеркала, тускло отражавшего бледный прямоугольник входной двери. В гостиной, кажется, никого не было.

Он потянул дверь на себя. Та отозвалась громким, предательским скрипом. Алексей замер, ожидая, что сейчас из темноты на него бросится массивная фигура. Но ничего не произошло. Он выскользнул в коридор, чувствуя себя вором в собственном доме.

Первым делом он подошел к входной двери. Она была не заперта. Более того, она была прикрыта так аккуратно, что язычок замка лишь слегка касался паза. Его не просто не заперли — ему оставили путь к отступлению. Или, наоборот, давали понять, что он свободен в любой момент уйти. Беги, мол. Только далеко ли убежишь от самого себя?

Справа, на кухне, что-то блеснуло. Слабый лунный свет, просачивающийся сквозь немытое окно, упал на предмет, стоящий посреди обеденного стола. Алексей подошел ближе, щурясь в темноте.

Это была банка. Стеклянная, литровая, с завинчивающейся крышкой. В банке, залитые какой-то мутной жидкостью, плавали… яблоки. Обычные моченые яблоки. Он узнал этот запах — сладковатый, с пряностью. То самое «угощение», о котором говорил незнакомец. Рядом с банкой лежала записка, нацарапанная чем-то острым прямо на клочке оберточной бумаги. Почерк был корявым, с сильным нажимом, буквы плясали: «С новосельем. Не лезь куды не просят. П. А.»

П. А. Петр Акимыч. Имя, произнесенное тогда, в эфире. Имя, которое он подсознательно боялся услышать снова. Значит, это не плод его больного воображения. Это реальный человек. Или тот, кто выдает себя за него. И он был здесь. Сидел, возможно, на этом самом стуле, писал эту записку, пока Алексей вжимался от страха в стену подвала. Он знает о приемнике. Он называет его «своим». И он предупреждает.

Алексей взял банку в руки. Стекло было холодным. Он машинально открутил крышку. Пахнуло детством, бабушкиным домом, каким-то давно забытым уютом. Настолько не вязавшимся со всем происходящим, что на глаза навернулись слезы. Он поставил банку обратно. Есть не хотелось. Хотелось пить. И еще больше — хотелось понять.

Он запер входную дверь на засов. Старый, кованый, он выглядел так, словно мог выдержать удар тараном. Но поможет ли он против того, кто, кажется, мог проходить сквозь время так же легко, как сквозь двери? Алексей не знал. Но физическое действие — запирание замка — принесло крохотное облегчение, иллюзию контроля.

Он прошел в гостиную, стараясь не смотреть на темный провал камина, и без сил рухнул на старый диван. Пыль взметнулась облаком, заставив закашляться. Он лежал в темноте, глядя в потолок, где угадывались трещины, похожие на карту неведомых рек. Мысли путались. Он пытался выстроить хронологию событий, но все рассыпалось, как карточный домик.

Допустим, приемник действительно транслирует прошлое. Допустим, его крик был услышан тогда, в той точке времени. Допустим, это изменило ход событий. Убийца, Петр Акимыч, услышал голос из ниоткуда, голос, кричащий «Оставь ее!», и это его не столько испугало, сколько разозлило и навело на мысль. На мысль подставить другого. Сделать так, чтобы тело нашли не там, где он его спрятал. Или наоборот — спрятать новое тело там, где его не будут искать.

Но почему его тело? Почему Алексея? Ведь он жив. Он сидит здесь и мыслит. «Я мыслю — значит, я существую», — пронеслось в голове кем-то сказанное. Но если он существует, то кто лежит в яме? Двойник? Параллельная реальность? Или… труп — это он сам, но из будущего? Предупреждение? Послание от самого себя, которое он пока не в силах расшифровать?

Гипотезы множились, одна безумнее другой. Единственным ключом ко всему был приемник. Нужно было вернуться в подвал. Включить его снова. Попытаться поговорить, но уже осознанно. Задать вопросы. Узнать, что случилось с той женщиной. Почему Петр Акимыч жив, если события происходили, судя по всему, в середине прошлого века. Кто он такой? И, главное, как разорвать эту петлю, в которую он угодил.

Но сейчас, ночью, сил на это не было. Тело требовало отдыха. Веки налились свинцом. Усталость последних месяцев, помноженная на сегодняшний шок, навалилась с неумолимостью цунами. Он закрыл глаза, пообещав себе, что только на минуту. На минуту, чтобы дать отдых глазам, и потом сразу встанет.