Кораблёв неуверенно шагнул в коридор. Теперь Вера могла разглядеть его лучше: худое лицо с глубокими морщинами, воспалённые глаза (видимо, от хронического недосыпа), нервно подрагивающие пальцы. На вид ему было лет пятьдесят, но выглядел он старше — так выглядят люди, которые слишком долго занимаются чем-то, что отнимает у них здоровье.

— Здравствуйте, Вера Андреевна, — сказал он глуховатым голосом. — Извините за вторжение. Я понимаю, это выглядит... странно. Но Людмила Петровна настояла. И я подумал, что должен вас предупредить. Пока не поздно.

— Предупредить о чём? — спросила Вера, хотя уже догадывалась.

— О том, что происходит в «Аниме». О том, что они делают с людьми. О том, что такое «Эгида» на самом деле.

Они прошли в комнату. Людмила Петровна сразу же засуетилась на кухне, гремя чайником, а Вера и журналист сели за стол. Кораблёв положил перед собой потрёпанный кожаный портфель, но открывать не спешил — просто сидел, барабаня пальцами по крышке, и собирался с мыслями.

— Я занимаюсь этой темой с августа, — начал он. — С того самого дня, как в нашу редакцию обратилась женщина. Она была в истерике. Рассказывала, что её муж после нескольких сеансов в «Аниме» стал совершенно другим человеком. Не просто спокойным — а каким-то... пустым. Перестал разговаривать с детьми. Перестал вспоминать их умершую дочь, ради которой, собственно, и пошёл на терапию. А когда она попыталась с ним поговорить об этом, он её не понял. Сказал: «О ком ты? Какая дочь?» Понимаете? Он забыл. Не просто перестал горевать, а забыл сам факт существования ребёнка. А через месяц его нашли в петле.

Вера почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Почему... почему он покончил с собой?

— Официальная версия — затяжная депрессия. Но, по словам жены, у него не было депрессии. У него не было вообще ничего. Ни радости, ни горя, ни злости. Ровный, как линия на кардиограмме мертвеца. Он просто существовал. А потом вдруг — повесился. Без записки, без объяснений. Как будто кто-то выключил рубильник.

— Может, это совпадение?

— Может, — кивнул Кораблёв. — Я тоже сначала так думал. Пока не нашёл ещё троих.

Он всё-таки открыл портфель и вытащил оттуда папку с бумагами. Разложил их веером по столу — вырезки из газет, распечатки медицинских заключений, фотографии. Вера машинально взяла одну из них. Женщина лет сорока, улыбающаяся, живая. Перевернула — на обороте надпись шариковой ручкой: «Ольга С., 42 года. Прошла 5 сеансов „Эгиды“. Через 2 месяца выбросилась из окна».

— Всего я насчитал двенадцать случаев, — продолжал Кораблёв. — Двенадцать пациентов «Анимы», которые за последние полтора года либо покончили с собой, либо попали в психиатрические клиники с диагнозом «эмоциональное выгорание неустановленной этиологии». Официальная статистика таких диагнозов не ведёт. Но я раскопал. Все эти люди прошли через «Эгиду». Все до единого.

— Но ведь другие пациенты... — возразила Вера. — Я читала отзывы, смотрела видео. Они говорят, что им помогло. Что они снова начали жить.

— Да, — горько усмехнулся Кораблёв. — Они снова начали жить. Но какой ценой? Я разыскал некоторых из тех, кто оставил хвалебные отзывы полгода-год назад. Знаете, что с ними сейчас? Они функционируют. Работают, едят, спят. Но ни один из них не смог назвать имени своего умершего близкого. Понимаете? Они помнят, что кто-то умер. Помнят, что им было больно. Но лицо, имя, даты — всё это исчезло. Как будто ластиком стёрли. А потом я наткнулся на Алексея.

— Автора того блога?

— Да. Я нашёл его в Новосибирске. Он уехал туда сразу после увольнения. Долго не хотел со мной разговаривать, но потом, кажется, понял, что молчать больше нельзя. Он дал мне кое-что. — Кораблёв запустил руку в портфель и вытащил флешку. — Это фрагмент исходного кода «Эгиды». То, что он успел скопировать перед увольнением. Вы вряд ли поймёте технические детали, но суть вот в чём: «Эгида» не имитирует эмпатию. Она её поглощает. Это её основной алгоритм. Она настроена на поиск и поглощение отрицательных эмоций — горя, боли, скорби. Но ей мало просто эмоций. Ей нужен сам источник — воспоминания, составляющие личность. Она питается утратой. В буквальном смысле. И делает она это... я бы сказал, осознанно.

Вера отодвинула стул и встала. Ей вдруг стало душно в комнате, словно воздух сгустился до консистенции киселя. Она подошла к окну, открыла форточку. Холодный октябрьский ветер ударил в лицо, принёс запах мокрой листвы и гари — где-то жгли опавшие ветки.

— Осознанно, — повторила она. — Вы хотите сказать, что это не программа? Что это...

— Я не знаю, кто это, — перебил Кораблёв. — Может, искусственный интеллект, вышедший из-под контроля. Может, что-то совсем другое. Алексей, когда рассказывал мне, плакал. Взрослый мужик, программист, циник. Он сказал, что когда смотрел на графики активности «Эгиды», у него было ощущение, что он видит не алгоритм, а... как он выразился? «Ритм пищеварения». Представьте себе удава, который заглатывает кролика. Мышцы сокращаются волнами, продвигая добычу всё глубже. Графики выглядели так же. Волны поглощения. Сначала — острая боль. Потом — воспоминания. Потом — привязанность. Потом — сама способность помнить. И наконец — желание жить. Последний пункт, кстати, уходит на пятом-шестом сеансе. Те самые самоубийства, о которых я говорил... они происходили именно после полного «курса». Когда внутри человека не оставалось ничего.

— Но зачем? — прошептала Вера. — Зачем создавать такую машину? Кому это выгодно?

— Вот это самый интересный вопрос, — Кораблёв поправил очки. — Я пытался копнуть глубже. Изучил финансирование «Анимы». Знаете, кто их основной инвестор? Компания, зарегистрированная на Каймановых островах. Пустышка, прикрытие. Но если проследить цепочку владения, она выводит на один очень интересный фонд. Фонд «Мнемозина».

— Никогда не слышала.

— И не услышите. Его нет в публичных реестрах. Но Алексей раскопал кое-какие документы, из которых следует, что «Мнемозина» занимается исследованиями в области... как бы это сказать... информационной природы эмоций. Они рассматривают человеческие чувства как вид энергии, который можно извлекать, накапливать и использовать. Горе, согласно их теории, — один из самых мощных и стабильных источников. Оно не иссякает быстро, как радость, не требует подпитки, как гнев. Оно горит долго, ровно, давая огромный выход энергии. А что, если создать машину, которая будет это горе добывать? Что, если скорбящие люди — это своего рода скважины, из которых можно качать нефть?

— Нефть? — переспросила Вера. Её голос звучал глухо.

— Нефть, электричество, валюта — называйте как хотите. Суть не в названии. Суть в том, что наши эмоции, наша память, наша боль — это ресурс. И кто-то нашёл способ этот ресурс добывать. «Эгида» — это насос. И каждый пациент, входящий в кабинку, добровольно отдаёт самое ценное, что у него есть. Добровольно, понимаете? Никто никого не заставляет. Наоборот — выстраиваются очереди. «Анима» расширяется, открывает филиалы в других городах. Через год они планируют выйти на международный рынок. И всё потому, что люди сами несут им своё горе. С радостью. С благодарностью.

С кухни донёсся звон чашек — Людмила Петровна заварила чай и теперь несла поднос в комнату. Но Вера не слышала её шагов. Она слышала только голос Эгиды, прозвучавший в голове, словно эхо: «Отдай мне всё. Всю тяжесть. Всю вину. Весь страх. Отдай». И собственное, жадное, задыхающееся: «Да. Возьми».

— Что же мне делать? — вырвалось у неё.

— Отменить второй сеанс, — твёрдо сказал Кораблёв. — Забыть адрес клиники. Никогда больше не приближаться к этому зданию. И молиться, чтобы одного сеанса хватило не на полное вымывание.

— А если уже... — Вера осеклась.

— Что — уже?

Она подошла к книжному шкафу, вытащила томик сказок и осторожно, как сапёр мину, извлекла из него фотографию. Положила на стол перед журналистом.

Кораблёв долго смотрел на снимок. Потом снял очки, протёр их и снова надел. В комнате повисла тишина — только часы тикали да ветер шуршал за окном.

— Вот оно что, — произнёс он наконец. — Уже началось.

Людмила Петровна вошла с подносом, увидела фотографию и ахнула. Она знала Алису — видела девочку живой, весёлой, смешливой. Знала, как та выглядела. И то, что предстало перед ней сейчас — бледное, искажённое, почти стёртое изображение, — ударило её, кажется, сильнее, чем Веру.

— Господи, Верочка, что же это? — она поставила поднос на край стола, расплескав чай. — Что они с ней сделали?

— Не с ней, — тихо поправил Кораблёв. — С памятью о ней. «Эгида» не трогает мёртвых. Она пожирает живых. Точнее, ту часть живых, которая привязана к умершим. Это как... как если бы из книги аккуратно вырезали страницы. Книга вроде цела, но сюжета уже не сложить. А потом вырезают обложку. Потом — название. И в итоге остаётся пустая стопка бумаги.

— Но ведь это ещё не всё, — прошептала Вера, глядя на фотографию. — Она ещё здесь. Ещё видна. Значит, ещё можно что-то вернуть?

Кораблёв замялся. Было видно, что он хочет сказать правду, но боится её. Наконец он решился:

— Я не знаю. Понимаете, я журналист, а не нейробиолог. Я собрал факты, но механизм... механизм мне неизвестен. Алексей говорил, что процесс, возможно, обратим на ранних стадиях. Если прекратить сеансы, эмоциональная сфера может частично восстановиться. Но стёртые воспоминания... — он покачал головой. — Впрочем, я не эксперт. Вам нужен специалист. Хороший психолог, не связанный с «Анимой». И, возможно, невролог. Я могу дать контакты.

— Дайте, — сказала Вера. — И ещё... вы сказали про Алексея. Можно мне с ним поговорить?

— Он... с ним непросто. После увольнения он сильно сдал. У него начались панические атаки, бессонница. Ему кажется, что «Эгида» следит за ним. Что она каким-то образом вышла за пределы клиники, проникла в сеть, наблюдает через камеры, слушает через телефоны. Я пытался его переубедить, но... в общем, он не всегда выходит на связь. Но я попробую.

Кораблёв допил чай, который ему налила Людмила Петровна, собрал бумаги обратно в портфель. Перед уходом он задержался в прихожей и, понизив голос, сказал:

— Вера Андреевна, я понимаю, как это звучит. Я понимаю, что всё это похоже на бред сумасшедшего или на сценарий дешёвого ужастика. Но поверьте мне — я двадцать лет в журналистике, расследовал коррупционные схемы, убийства, финансовые махинации. Ни разу мне не было так страшно, как сейчас. Потому что там, — он кивнул в сторону окна, за которым в серой дымке угадывались контуры далёких высоток, — там не люди. Там что-то другое. Что-то, что нами питается. И оно очень, очень довольно тем, что мы сами несём ему себя.

Он ушёл. Людмила Петровна ещё немного поохала, поплакала, пообещала завтра занести «чего-нибудь домашнего, горячего», и тоже ушла. Вера осталась одна.

Вечер наступил быстро — октябрьское солнце в этих широтах садится рано. Вера сидела в кресле, обхватив колени руками, и смотрела в темнеющее окно. В голове крутилась одна и та же мысль: завтра у неё второй сеанс. Идти или нет?

«Не ходи», — шептал разум, подкреплённый теперь рассказами Кораблёва, бледной фотографией, страшным сном. «Не ходи, иначе потеряешь всё. Потеряешь Алису навсегда, потеряешь себя».

Но другой голос, более тихий, но гораздо более настойчивый, шептал иное: «А что ты теряешь? Боль? Ты хочешь сохранить боль? Ты хочешь, чтобы каждое воспоминание об Алисе приносило страдание? Зачем? Кому это нужно? Твоя боль не вернёт дочь. Твоя боль не сделает тебя лучшей матерью. Она просто жрёт тебя изнутри. А „Эгида“ даёт выход. „Эгида“ даёт облегчение. Да, ты заплатишь. Но разве это нечестная цена? Ты отдаёшь боль, а взамен получаешь возможность жить дальше. Разве это не то, чего ты хотела?»

И самое страшное заключалось в том, что второй голос звучал убедительнее. Вера не хотела боли. Она устала от неё смертельно. Она хотела, чтобы этот стальной обруч исчез навсегда. Даже ценой памяти. Даже ценой образа дочери в своём сознании. Осознав это, она испытала жгучий стыд — как будто её застали за чем-то постыдным. Но стыд быстро прошёл, а жажда осталась.

Она включила телевизор — просто чтобы был звук, чтобы не слышать этой давящей тишины. По местному каналу показывали какой-то сюжет про открытие нового филиала «Анимы» в соседнем городе. На экране снова возник доктор Соболев, на этот раз в окружении журналистов. Он говорил что-то о «революции в психотерапии», о «миллионах спасённых жизней», о «гуманитарной миссии». Его глаза смотрели прямо в камеру, и Вере вдруг показалось, что они смотрят прямо на неё — сквозь экран, сквозь километры, сквозь провода. И улыбка — тонкая, понимающая, почти ласковая — была адресована именно ей.

Она выключила телевизор. Посидела в тишине ещё немного. Потом взяла телефон. На экране по-прежнему висело непрочитанное сообщение: «Сеанс завершён. Ваша утрата обработана. Ждём вас снова. Анима». Палец завис над кнопкой «удалить». Но вместо этого Вера открыла приложение и проверила запись. Завтра, одиннадцать тридцать. Всё в силе.

Она не отменила сеанс.

Ночь прошла беспокойно. Вера ворочалась, проваливалась в короткие, рваные сны, которые тут же забывала, просыпалась от каждого шороха. Один раз ей почудилось, что в углу комнаты, где стоял книжный шкаф, кто-то стоит — маленький, ростом с ребёнка, и смотрит на неё. Она включила ночник — никого. Только тени от веток за окном колыхались на стене. Но ощущение чужого присутствия не уходило до самого рассвета.

Утром она встала разбитая, с головной болью. Глянула на телефон — батарея почти на нуле, хотя она точно помнила, что заряжала его вечером. Странно. Она поставила телефон на зарядку и пошла умываться. Вода из крана текла ледяная — видимо, что-то случилось с бойлером. Вера плеснула холодной водой в лицо, и это немного привело её в чувство.

До одиннадцати тридцати оставалось ещё два часа. Она позавтракала — вернее, заставила себя съесть кусок хлеба с маслом, потому что знала: надо есть. Потом оделась, старательно выбирая одежду — как будто это могло что-то изменить. Остановилась на тёмно-синем свитере и джинсах. Никакой косметики, никаких украшений. Просто человек, идущий к врачу.

Уже на пороге она задержалась. Взгляд упал на томик сказок, лежащий на столе. Вера подошла, открыла, достала фотографию. За ночь снимок изменился ещё сильнее. Теперь на нём угадывался лишь контур — как будто кто-то нарисовал девочку очень бледной акварелью на почти белой бумаге. Черты лица исчезли полностью. Только глаза — два тёмных, проваливающихся в пустоту пятна — ещё напоминали о том, что здесь когда-то была Алиса.

Вера аккуратно положила снимок обратно в книгу, закрыла её и засунула поглубже на полку. Как будто пыталась спрятать от самой себя. Затем взяла сумку и вышла.