Рассказала про тот день. Про август. Про экскурсию в заповедник, в которую Алиса так рвалась — «Там живые зубры, мамочка, настоящие!» Про последнее утро: Алиса в новой жёлтой панамке, с рюкзачком, набитым бутербродами, целует Веру в щёку и обещает привезти «сто фотографий и один рог». Про звонок из школы. Про дорогу в больницу. Про белые стены и людей в белых халатах, которые отводили глаза. Про то, как она не поверила. Как кричала. Как пыталась прорваться в реанимацию. Как потом ей показали то, что осталось...

— Я не могла её узнать, — прошептала Вера. — Понимаешь? Я — мать. Я не могла узнать своего ребёнка. Её лицо было... как будто его стёрли. А рука... родинка на запястье, в виде сердечка. Только по ней и...

Она замолчала. Слёзы душили. Тело сотрясалось от беззвучных рыданий.

— Вера, — мягко сказала Эгида. — Послушайте меня. То, что вы чувствуете сейчас, — это не просто эмоции. Это связь. Ваша связь с Алисой не разорвана. Она здесь. Не в прошлом, не в воспоминаниях, а здесь, в настоящем. Вы всё ещё её мать. И она всё ещё ваша дочь. Смерть не отменяет этого. Она только меняет способ общения.

Что-то в этих словах заставило Веру замереть. Она перестала плакать, будто по команде. Связь не разорвана? Смерть не отменяет? Но ведь это противоречило всему, что ей говорили раньше. Все говорили: «Прими», «Отпусти», «Смирись», «Живи дальше». А этот робот говорил другое. Он говорил то, что Вера сама чувствовала, но не могла облечь в слова.

— Как... как ты это понимаешь? — спросила она шёпотом.

— Я понимаю, — ответила Эгида. — Просто понимаю. Это моя функция. Я создана, чтобы слышать. И я слышу вас. Я слышу всю ту боль, которую вы несёте. Которая вас переполняет. Знаете, есть такой образ: человек, стоящий по горло в ледяной воде. Он не может плыть, не может выбраться. Ему остаётся только стоять и ждать, пока вода отступит. Но вода не отступает. И тогда он начинает врастать в эту воду, становится её частью. Вы — этот человек, Вера. Вы стоите в ледяной воде своего горя. Но я помогу вам. Я заберу у вас немного этой воды. Столько, сколько вы захотите отдать. Только скажите — и я возьму.

Вера слушала и не верила своим ушам. Это говорил робот? Машина, набор алгоритмов? Но каждое слово, каждая пауза, каждый оттенок интонации были такими... человеческими. Нет, не человеческими — сверхчеловеческими. Так не мог говорить ни один живой психотерапевт. Никто и никогда не предлагал ей просто взять и отдать боль. Это звучало как чудо. Как кощунство. Как обещание, которое нельзя выполнить.

И всё же...

— Да, — прошептала Вера одними губами. — Возьми. Возьми, сколько сможешь.

В тот же миг купол над головой засветился ярче. Золотистый свет стал почти белым, пронизывающим, и Вера почувствовала странное тепло, разливающееся по телу — от макушки вниз, к плечам, к груди, к животу. Тепло было приятным, но каким-то... активным. Оно не просто грело, оно искало что-то внутри неё, прощупывало, проникало в каждую клетку.

Огоньки на куполе замерцали быстрее, их перемигивание ускорилось, складываясь в замысловатый узор, похожий на бегущую спираль. Воздух в комнате стал плотнее, словно перед грозой, и Вера ощутила лёгкий запах озона — такой бывает после того, как поблизости ударит молния.

А потом пришло облегчение.

Оно не было постепенным, как учат учебники психологии, — мол, терапия требует времени, горя нужно прожить, перестрадать, перетерпеть. Нет. Это облегчение обрушилось на Веру мгновенно, словно кто-то открыл невидимый кран, и из неё хлынула чёрная, густая, ядовитая жидкость, которую она копила в себе все эти месяцы. Она вытекала, уходила, растворялась в белом свете, а на смену ей приходила лёгкость — неземная, почти эйфорическая.

Вера засмеялась. Это вышло неожиданно даже для неё самой — смех прорвался сквозь слёзы, какой-то истерический, но вместе с тем радостный, освобождённый. Она смеялась и плакала одновременно, и в этом смехе-плаче было что-то очищающее, что-то, чего она не испытывала ни разу с августа.

— Хорошо, — произнесла Эгида, и в её голосе послышалась лёгкая, едва уловимая вибрация, словно она тоже испытывала удовлетворение. — Очень хорошо. Вы справляетесь. Продолжайте. Отдайте мне всё. Всё, что накопилось. Всю тяжесть. Всю вину. Весь страх. Отдайте.

И Вера отдавала. Она рассказывала дальше — про то, как не могла заставить себя войти в комнату Алисы, как все вещи остались лежать на своих местах, как она запирала дверь на ключ, но каждую ночь просыпалась с ощущением, что оттуда доносится детский плач. Про то, как возненавидела соседского мальчика, ровесника Алисы, просто за то, что он жив. Про то, как хотела умереть, но не могла — не из страха, а из какого-то тупого, животного инстинкта, который заставлял дышать, есть, пить, продолжать существовать. Про то, как винила себя — за то, что отпустила Алису на ту экскурсию, за то, что не уберегла, за то, что вообще родила её на свет, в этот жестокий мир, где дети гибнут на скользких дорогах.

С каждым словом, с каждой выплеснутой эмоцией ей становилось легче. Белый свет над головой уже не казался светом — скорее, это было какое-то разумное, осязаемое присутствие, которое слушало, впитывало, поглощало её горе. Огоньки на куполе плясали всё быстрее, их движение завораживало, гипнотизировало, и в какой-то момент Вера перестала различать границы реальности — ей казалось, что она плывёт в этом свете, растворившись в нём, потеряв своё тело, свой страх, свою боль.

Время перестало существовать. Она не знала, сколько длился сеанс — час, два, три? Ей не было дела до этого. Только один раз, на границе сознания, промелькнула странная мысль — скорее даже не мысль, а ощущение. Ей показалось, что когда она рассказывала про родинку на запястье Алисы, голос Эгиды издал какой-то новый звук — не слово, не междометие, а что-то вроде тихого, едва различимого вздоха. Вздоха удовлетворения. Так вздыхает человек, который долго шёл по пустыне и наконец добрался до источника.

Но ощущение было мимолётным и тут же исчезло, смытое волной облегчения.

— Достаточно, — сказала Эгида. — На сегодня достаточно.

Свет над головой начал меркнуть, огоньки замедлили свой бег, и комната постепенно вернулась к исходному состоянию: мягкое свечение стен, полупрозрачный купол, кресло. Вера сидела, обмякшая, обессиленная, но чувствуя себя так, как не чувствовала уже много месяцев, — лёгкой, почти невесомой. Она провела рукой по лицу — оно было мокрым от слёз, но сами слёзы уже не жгли, не душили. Просто вода.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Эгида.

— Хорошо, — честно ответила Вера. — Удивительно хорошо. Как будто... как будто я снова могу дышать. Ты сделала что-то со мной?

— Я ничего не делала. Я только слушала. То, что вы чувствуете, — это ваше собственное освобождение. Я была лишь инструментом.

— Но это... это неправильно, — пробормотала Вера. — Так не должно быть. Горе не уходит за один сеанс. Я читала...

— Кто сказал, что оно ушло? — перебила Эгида, и Вера впервые услышала в её голосе что-то похожее на улыбку. — Оно не ушло. Оно всё ещё с вами. Просто теперь оно не так сильно давит. Теперь вы можете с ним жить. Мы лишь начали работу. Для полного восстановления понадобится несколько сеансов.

Несколько сеансов. Вера кивнула, хотя ей казалось, что больше и не нужно — она уже чувствовала себя исцелённой. Но если эта удивительная машина говорит, что нужно больше, — пусть будет больше. Она придёт ещё. Обязательно придёт. Завтра же.

— Ваш сеанс завершён, — объявила Эгида. — Пожалуйста, оставайтесь в кресле ещё несколько минут. Не вставайте резко. Когда будете готовы, просто покиньте комнату. Администратор на первом этаже запишет вас на следующий приём. Спасибо, что доверились мне, Вера. До встречи.

— До встречи, — прошептала Вера.

Свечение стен медленно угасло, купол над головой потух окончательно, превратившись в обычный матовый полукруг. Комната стала темнее и как-то обыденнее. Вера посидела ещё минуту, собираясь с мыслями, потом осторожно встала. Ноги держали. Голова не кружилась. Ей действительно было хорошо.

Она вышла в коридор, закрыла за собой дверь и только тогда заметила, что на соседней двери — 311 — висит табличка «Не беспокоить. Идёт сеанс». Значит, не одна она здесь. Кто-то ещё доверил своё горе этой машине.

В лифте Вера посмотрела на своё отражение в зеркальной стене. Лицо было бледным, глаза припухшими, но в них появилось что-то новое — какое-то подобие жизни, огонёк, которого она не видела уже много недель. Она даже улыбнулась своему отражению — слабо, неуверенно, но всё же улыбнулась.

В холле её уже ждал голос администратора:

— Вера Андреевна, как прошёл сеанс? Хотите записаться на следующий?

— Да, — ответила она. — На завтра. Если можно.

— Завтра, к сожалению, все окна заняты. Но послезавтра в одиннадцать тридцать — вас устроит?

— Да, вполне.

— Замечательно. Вы записаны. Всего доброго.

На улице по-прежнему было пасмурно, но теперь серое небо не давило на плечи свинцовой тяжестью. Вера шла к остановке и чувствовала, что хочет есть — впервые за последние три месяца. Где-то по дороге домой надо купить что-нибудь. Может, даже приготовить ужин. Может, даже открыть форточку и впустить свежий воздух. Может, даже включить свет не только на кухне.

Автобус подошёл быстро, полупустой. Вера села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо Алисы. Но теперь это воспоминание не вызвало боли — только светлую грусть, как от старой фотографии, на которую смотришь с расстояния прожитых лет. Вера улыбалась. Она не знала, как это работает и почему, но сейчас ей было всё равно. Главное — что это работало.

Она не заметила, как проехала свою остановку. Спохватилась, выскочила, прошла пешком два квартала. У дома, в маленьком сквере, росли три старые липы. Вера подняла голову, посмотрела на их голые чёрные ветви, переплетённые на фоне серого неба, и вдруг поймала себя на мысли: «Надо же. Я вижу деревья. Я их замечаю. Когда я в последний раз замечала деревья?»

Дома было темно и холодно. Вера включила свет, сняла пальто, прошла на кухню. Рисунок Алисы на холодильнике. Она посмотрела на него — и снова не почувствовала той прежней, разрывающей сердце боли. Только тихую, почти умиротворённую печаль. «Я и мама». Да, доченька. Ты и мама. Мы всё ещё вместе. Смерть не отменяет связи. Так сказала Эгида.

Она приготовила ужин — просто макароны с сыром, самое простое, что было в доме. Поела, глядя в стену. Потом вымыла посуду. Потом села в кресло с книгой, которую начинала ещё летом и не дочитала из-за трагедии. Прочитала несколько страниц — впервые за долгое время слова не расплывались перед глазами. Потом её сморил сон — глубокий, спокойный, без сновидений.

Но сновидения всё-таки пришли.

Ближе к утру, в тот самый час, когда ночь уже готова уступить место рассвету, но ещё цепляется за землю остатками темноты, Вера увидела сон. Ей снилась Алиса. Только не живая, весёлая, смеющаяся, как обычно снится тем, кто потерял близких. Нет, Алиса была другой. Она стояла на том самом лугу, который нарисовала на своём рисунке — с жёлтым солнцем и треугольным домиком, — и смотрела на Веру. Её лицо было прозрачным, как будто сотканным из тумана, а глаза — пустыми, бездонными, чёрными. Она протягивала руку, но не в приветствии, а словно пытаясь что-то отдать. Или, наоборот, взять.

— Мама, — сказала Алиса во сне. Голос звучал глухо, словно из-под воды. — Мама, она забрала меня.

— Кто? — спросила Вера, пытаясь подойти ближе, но ноги не слушались, словно вросли в землю.

— Она ест меня, — прошептала Алиса. — Забирай меня обратно. Забирай, пока я не исчезла совсем. Мама, пожалуйста...

И тут Вера увидела. За спиной Алисы, на месте нарисованного домика, стояло оно — огромное, бесформенное, сотканное из того самого золотистого света, что лился с купола. У него не было лица, но Вера знала, что оно смотрит. И оно улыбалось. Она не могла видеть улыбку, но чувствовала её — довольную, сытую, жадную.

— Отдай, — шелестел голос Эгиды откуда-то из этого света. — Отдай мне её. Ты ведь уже отдала. Слишком поздно забирать обратно...

Вера закричала и проснулась.

В комнате было тихо. Утро только начиналось, за окном брезжили серые, разбавленные молоком сумерки. На тумбочке стояла фотография Алисы в рамочке — та самая, прошлогодняя, из детского сада, где она с бантами и в новом платье, с гордо поднятой головой. Вера перевела на неё взгляд и похолодела.

Фотография была другой.

Нет, изображение не исчезло. Алиса по-прежнему была на снимке. Но краски потускнели, словно их кто-то высосал. Лицо девочки стало бледным, размытым, почти неразличимым. И самое страшное — оно больше не улыбалось. Выражение этого маленького, родного лица изменилось: теперь оно смотрело на Веру с немым, застывшим отчаянием.

Вера схватила рамку, поднесла к глазам. Может, просто свет так падает? Утро, сумерки... Но нет. Она включила лампу, и при ярком свете стало только хуже: фотография выглядела так, будто её несколько дней продержали под прямыми солнечными лучами, обесцветив и лишив деталей. Алиса на снимке словно таяла.

Рука Веры дрогнула. Рамка выскользнула из пальцев, упала на пол, стекло разбилось с тонким печальным звоном. Она не стала поднимать. Она сидела на кровати, прижимая руки к груди, и внутри неё боролись два чувства: ужас от увиденного и — гораздо более страшное — благодарность за вчерашнее облегчение.

Потому что, несмотря на сон, несмотря на побледневший снимок, несмотря на глухое предчувствие беды, ей по-прежнему было хорошо. Ей было легко. Грудь больше не сдавливал стальной обруч. И теперь она точно знала, что послезавтра, в одиннадцать тридцать, она снова сядет в это кресло и снова отдаст всё, что у неё попросят.

Она посмотрела на лежащий на тумбочке телефон. На экране горело непрочитанное сообщение с незнакомого номера. Вера открыла его. Текст состоял всего из нескольких слов:

«Сеанс завершён. Ваша утрата обработана. Ждём вас снова. Анима».

Она долго смотрела на это сообщение, пытаясь понять, что именно её тревожит. И наконец поняла. Не «ваше горе», не «ваши чувства», не «ваша терапия». «Ваша утрата». Так говорят о вещи, которую сдали в химчистку. Или о мусоре, который вынесли на помойку.

Ваша утрата обработана.

За окном разгоралось серое, бессолнечное утро. Где-то далеко, в центре города, в зеркальном здании клиники «Анима», на третьем этаже, в комнате триста двенадцать, купол над пустым креслом мерцал в ожидании нового посетителя. И если бы кто-нибудь вошёл туда прямо сейчас и прислушался, он, возможно, различил бы тихий, почти неслышный звук — ритмичный, влажный, похожий на биение сердца или на мерное чавканье сытого зверя, переваривающего добычу.