Глава вторая. Кости и шепот

Первые лучи утреннего солнца, бледные и жидкие, безуспешно пытались пробиться сквозь слои пыли на окне Артёма. Он сидел на краю кровати, уставившись в пустоту, и медленно, с трудом, возвращался в реальность. Руки его всё ещё дрожали. Во рту стоял вкус меди и страха.

Он не спал всю ночь. После того, как свет зажёгся, а ледяное присутствие исчезло, он провёл несколько часов, застыв у стены, не в силах сдвинуться с места. Потом, уже под утро, он собрал все свои силы, чтобы поднять с пола папку с пьесой. Он сделал это с отвращением, будто брал в руки ядовитую змею. Папка лежала теперь на столе, и её потёртая кожаная обложка казалась ему зловещим глазом, наблюдающим за ним.

«Вхо-о-о-д…»

Этот шёпот звенел в его ушах, навязчивый и неумолимый. Он пытался убедить себя, что это была галлюцинация. Нервное истощение, переутомление, внушение после странного разговора с Горчаковым. Но его всё тело, его инстинкты кричали обратное. Это было реально. Что-то пришло. Что-то ответило на его вызов.

Он посмотрел на часы. Без пятнадцати десять. Репетиция в десять. Мысль о возвращении в тот особняк, о встрече с горящим взглядом Горчакова и бледными, отрешёнными лицами актёров вызывала у него приступ тошноты. Но мысль о том, чтобы остаться здесь, один на один с этой папкой и с памятью о вчерашней ночи, была ещё страшнее. Горчаков знал. Он предупреждал. Значит, у него могли быть ответы. Или, по крайней мере, иллюзия защиты.

Собрав волю в кулак, Артём принял ледяной душ, который немного привёл его в чувство. Он оделся во всё тёмное, словно собираясь на похороны. Последним, что он сделал перед выходом, был нервный взгляд на папку. Он не мог оставить её здесь, но и брать с собой не хотел. В конце концов, он сунул её в свой поношенный рюкзак, чувствуя себя так, будто нёс в себе бомбу.

Дорога до Остоженки пролетела в тумане. Он не замечал ни людей в метро, ни уличного шума. Он был внутри себя, в замкнутом кругу страха и отчаяния. Подойдя к чёрному забору с пиками, он на мгновение замер, глядя на мрачный особняк. Сегодня он казался ещё более враждебным. Плющ на стенах теперь выглядел не как украшение, а как цепи, сковывающие древнее зло. Стрельчатые окна напоминали пустые глазницы черепа.

Дверь с головой химеры была закрыта. Артём сжал молоток, чувствуя холод металла сквозь перчатку. Он ударил один раз, и звук снова ушёл внутрь, не получив отклика в мире живых. Но на этот раз дверь открылась почти сразу. В проёме снова стояла та же худая женщина в чёрном. Её бледное, невыразительное лицо было точной копией вчерашнего.

– Вы опаздываете на три минуты, – произнесла она ровным, безжизненным тоном. – Маэстро не любит, когда нарушают его расписание.

Артём лишь кивнул и шагнул внутрь. Гробовая тишина и запах ладана с тлением снова обволакивали его, но на этот раз в этом был почти что уют. По крайней мере, здесь он был не один.

– Репетиция в бальном зале, – сказала женщина и, развернувшись, поплыла вперёд по коридору, указывая ему путь.

Они поднялись по лестнице. Сегодня в коридоре второго этажа горело больше бра, но их тусклый, мерцающий свет лишь подчёркивал глубину теней. Из-за двери бального зала доносились приглушённые голоса. Женщина отворила дверь и пропустила Артёма внутрь, после чего бесшумно исчезла.

В зале было почти так же мрачно, как и вчера. Семён, техник, возился с осветительными приборами, устанавливая несколько прожекторов, которые выхватывали из полумрака островки будущей сцены. Актеры уже собрались. Алиса, в тёмном спортивном костюме, сидела на стуле, уткнувшись в текст, её рыжие волосы были собраны в беспорядочный пучок. Виктор Лужский что-то тихо говорил Ольге Строгановой, та кивала с невозмутимым видом. Марк Шестов, бледный и нервный, теребил в руках какой-то амулет.

Их взгляды устремились на Артёма. Он почувствовал себя лабораторным животным.

– Ну, вот и наш главный герой, – произнёс Виктор, прерывая разговор. – Как настроение, коллега? Выглядишь ты, прости за прямоту, как будто всю ночь гулял с привидениями.

Артём заставил себя улыбнуться. – Что-то вроде того. Не выспался.

– Здесь многие не высыпаются, – тихо сказала Ольга Строганова, её аристократические черты лица были отмечены печатью усталости. – Этот дом… он не способствует спокойному сну.

В этот момент из глубины зала появился Горчаков. Он был одет в тот же бархатный пиджак, но сегодня на шее у него болталась странная подвеска – тёмный, отполированный камень в серебряной оправе, испещрённый мелкими символами. Его горящие глаза сразу же нашли Артёма.

– Волков, – произнёс он, и его голос прозвучал как удар хлыста. – Вы последовали моему совету? Вы не читали текст в одиночестве?

Все замерли, смотря на Артёма. Он почувствовал, как кровь приливает к его лицу.

– Я… я пробежался глазами, – солгал он, опуская взгляд.

Горчаков подошёл ближе. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим. – Не лгите. Я чувствую на вас его запах. Холод пустоты. Вы призвали, и вам ответили. Что вы видели?

Артём сглотнул. Давить было бесполезно. Этот человек видел его насквозь.

– Холод, – прошептал он. – Тень в углу. И… шёпот.

Горчаков медленно кивнул, и в его глазах вспыхнул странный огонёк – смесь торжества и тревоги. – «Вход», да?

Артём лишь кивнул, не в силах вымолвить слово.

– Что за чёрт? – вмешался Виктор. – Какие шёпоты? Ребята, мы тут спектакль ставим или на сеанс чёрной магии собрались?

– А разве это не одно и то же? – тихо сказала Алиса, не поднимая глаз от текста.

Горчаков повернулся к Виктору. – Мы ставим ключ. Ключ, который отопрёт дверь. И то, что произошло с Артёмом – это знак. Дверь приоткрылась. Она почуяла ключ. Теперь мы должны быть особенно осторожны. И особенно точны. Каждое движение, каждое слово, каждая пауза должны быть выверены. Мы не играем персонажей. Мы становимся точками входа. Вы, Лужский, – точка сомнения, без которой вера не имеет силы. Вы, Строганова, – точка знания, мост между мирами. Вы, Ветринская, – точка притяжения, магнит для того, что по ту сторону. А вы, Волков, – главный проводник. Ваша вера, ваше отчаяние – это сила, которая повернёт ключ.

Он обвёл всех своим пламенеющим взглядом. – Сегодня мы начнём с мизансцен. Первая сцена. Кабинет Леонида. Семён!

Техник щёлкнул выключателем. Несколько прожекторов выхватили из тьмы участок паркета, условно обозначавший кабинет. Были обозначены стул (камин), стол и дверь. Горчаков указал Артёму на центр.

– Выходите. Ваш монолог. Вы только что прочитали ритуал из гримуара. Вы ещё не верите до конца, но отчаяние толкает вас на этот шаг. Вы произносите слова призыва. Помните, вы не колдуете. Вы умоляете. Вы предлагаете сделку.

Артём вышел в центр света. Прожекторы были слепящими, за их границей лежала тьма, в которой угадывались силуэты других актёров. Он почувствовал странное головокружение. Вчерашний ужас был ещё так близок, а теперь он должен был снова произносить эти слова.

Он сделал глубокий вдох и начал. Сначала механически, вспоминая текст. Но постепенно слова стали оживать. Его собственный страх, его отчаяние от безысходности жизни, его жажда чего-то настоящего, пусть даже тёмного и опасного – всё это наполняло строки пьесы подлинной, жуткой жизнью.

«…Я приношу в дар свою тоску, свою боль, своё сердце, что бьётся в груди в надежде и страхе! Явитесь! Дайте мне знак!»

Он произнёс последнюю фразу, вложив в неё всю свою накопленную ярость и страх. И в тот же миг случилось нечто.

Прожекторы над его головой меркли. Не выключились, а именно померкли, словно свету что-то мешало. Воздух в зале стал густым и тяжёлым. Артём почувствовал знакомый леденящий холод, исходящий не из угла, а из самого центра их импровизированной сцены, прямо перед ним.

И тогда из темноты, за пределами круга света, раздался голос Алисы. Но это был не её голос. Он был низким, гортанным, полым, словно доносящимся из глубокого колодца.

«Я здесь, Леонид.»

Артём ахнул и отшатнулся. Это было не по сценарию. В сцене не было явления Вероники. Её голос должен был звучать лишь в его воображении.

Из тени вышла Алиса. Но её походка была другой – скользящей, неестественной. Её лицо было маской безмятежности, но её зелёные глаза были пусты, как у мёртвой рыбы. Она шла прямо на Артёма, не мигая.

– Стоп! – крикнул Горчаков. Но в его голосе не было гнева. Было лихорадочное возбуждение. – Что это? Что вы делаете, Ветринская?

Алиса остановилась в двух шагах от Артёма. Она повернула голову к Горчакову, и её лицо исказилось гримасой, которая не принадлежала ей. Губы растянулись в улыбке, но в ней не было ни капли радости, только ледяное презрение и древнее зло.

– Она не слышит вас, маэстро, – прошептал Семён, отходя от пульта. – Смотрите.

Алиса медленно подняла руку и указала пальцем не на Артёма, а в точку за его спиной. – Он уже здесь. Он ждал этого. Ждал нового ключа.

И затем её тело содрогнулось. Она издала звук, похожий на хриплый выдох, и её глаза закатились. Она бы упала, если бы Виктор не подскочил и не подхватил её.

– Алиса! – тряхнул он её. – Девушка, ты в порядке?

Алиса медленно моргнула, и в её глазах вернулось сознание. Она посмотрела вокруг с недоумением. – Что… что случилось? Я… я вышла? Я что-то говорила?

– Вы вышли и сказали несколько очень интересных вещей, – холодно произнёс Горчаков, подходя ближе. Его лицо было бледным, но глаза горели. – Вы были каналом. Чистым, незамутнённым каналом. Вы чувствовали что-то? Слышали?

– Я… я не помню, – растерянно сказала Алиса, потирая виски. – Я готовилась к своей реплике, и вдруг… вдруг стало очень холодно. И в голове послышался шёпот. Потом я будто провалилась куда-то. Очнулась уже здесь.

– Шёпот, – повторил Горчаков с удовлетворением. – Он говорит с нами. Он выбирает инструменты. Ветринская, вы оказались сильнее, чем я предполагал. И вы, Волков, ваш призыв был достаточно мощен, чтобы вызвать отклик. Это прекрасно. Это значит, мы на правильном пути.

– Это значит, что вы доведёте эту девушку до белой горячки! – грубо оборвал его Виктор, всё ещё держа Алису за плечо. – Что это было, Василий Петрович? Гипноз? Внушение?

– Это была реальность, дорогой мой скептик! – воскликнул Горчаков. – Та реальность, которую мы пытаемся постичь! Не упускайте свой шанс. Завтра мы продолжим. А сейчас – перерыв. Отдохните. Осмыслите.

Режиссёр развернулся и быстрыми шагами удалился вглубь зала, скрывшись в тени.

Виктор проводил его взглядом, полным ярости. – Сумасшедший. Полностью и бесповоротно.

– Он не сумасшедший, – тихо сказала Ольга Строганова. Она стояла неподвижно, и её лицо было серьёзным. – Он знает, что делает. Другой вопрос, хотим ли мы быть частью этого.

Артём подошёл к Алисе. – Ты в порядке?

Она посмотрела на него, и в её зелёных глазах он увидел не страх, а странное, заворожённое любопытство. – Я не знаю. Это было… страшно. Но и… волнующе. Как будто я прикоснулась к чему-то огромному. Такого со мной ещё не случалось.

– Со мной случилось прошлой ночью, – признался Артём. – Почти то же самое.

Они посмотрели друг на друга, и между ними возникла странная связь – связь людей, переживших один и тот же кошмар.

– Ладно, клуб оккультистов, – проворчал Виктор. – Я пойду, пожалуй, покурю. А то мне сейчас или закурить, или самому начать вызывать духов. Предпочитаю первый вариант.

Он направился к выходу. Марк Шестов, всё это время молчавший и съёжившийся, робко последовал за ним.

Ольга Строганова вздохнула. – Я пойду в гримёрку. Мне нужно прийти в себя.