– Работать? Вы будете не работать. Вы будете жить этой ролью. Дышать ею. Станете ею. Ваш персонаж – Леонид. Молодой аристократ, который, желая воскресить свою умершую возлюбленную, решает проникнуть в мир мёртвых. Он находит древний гримуар и проводит ритуал. Но он не понимает, что мёртвые не хотят возвращаться. Они хотят, чтобы к ним присоединились живые.

Режиссёр протянул Артёму папку. – Вот ваш экземпляр. Выучите первую сцену к завтрашнему дню. Репетиция в десять утра. Не опаздывайте.

Артём взял папку. Она была тяжёлой, кожаной, с потёртой, почти стёршейся тиснёной надписью на обложке. Листы внутри были пожелтевшими, текст отпечатан на старой пишущей машинке, с многочисленными пометками от руки на полях – острый, нервный почерк, который он сразу признал как почерк Горчакова.

В этот момент в зал вошли другие люди. Их было пятеро. Они вошли тихо, неслышно, словно призраки, вынырнувшие из стен.

– Познакомьтесь с вашими коллегами, – сказал Горчаков, разводя руками, как паук, плетущий паутину. – Наша небольшая, но избранная труппа.

Первой подошла женщина. Лет двадцати восьми, с огненно-рыжими волосами, струящимися по плечам, и бледной, почти фарфоровой кожей. Её глаза, зелёные, как лесная трава после дождя, смотрели на Артёма с открытым, почти дерзким любопытством.

– Алиса Ветринская, – представилась она, протягивая руку. Её рукопожатие было твёрдым, тёплым. – Я играю Веронику. Вашу мёртвую возлюбленную. Надеюсь, вы сможете изобразить страсть по мне.

Она улыбнулась, и в её улыбке была какая-то печаль, не соответствовавшая легкому тону. Артём кивнул, смущённый её красотой и прямотой.

– Виктор Лужский, – представился следующий мужчина. Низкий, коренастый, с лицом боксёра-тяжеловеса и умными, насмешливыми глазами. – Я ваш друг-скептик, Сергей. Тот, кто будет отговаривать вас от безумных идей. В жизни, впрочем, я тоже скептик. Приятно познакомиться.

– Ольга Строганова, – сказала следующая женщина. Пожилая, с гордой осанкой и седыми волосами, уложенными в сложную причёску. Её лицо было маской аристократического спокойствия, но в уголках губ таилась усталость. – Я буду играть вашу тётку, графиню, которая увлекается спиритизмом. Она станет невольной помощницей в вашем тёмном деле.

– Марк Шестов, – пробормотал молодой парень, выглядевший не старше двадцати пяти. Худой, болезненный, с большими испуганными глазами и нервно подёргивающимся веком. – Я… слуга. Эпизод. Но важный.

– И я – Семён, – сказал последний, мужчина лет сорока с невыразительным, но приятным лицом и спокойным, глубоким взглядом. – Я отвечаю за свет и звук. Техническая часть. Но в нашем деле, как говорит маэстро, техника и магия – суть одно.

Артём кивал, запоминая имена и лица. Они были разными, но всех их объединяла одна черта – лёгкая отрешённость, взгляд, устремлённый куда-то внутрь себя. Они уже были погружены в этот странный мир, который создал Горчаков.

– Отлично, – проскрипел Горчаков. – Теперь, когда представления состоялись, приступим к читке. Садитесь.

Он указал на стулья, расставленные полукруглом. Все послушно расселись. Артём пристроился рядом с Алисой, положив папку на колени. Он ощущал её тепло и лёгкий аромат духов – не сладких, а горьковатых, как полынь.

Горчаков устроился в центре, на единственном кресле с высокой спинкой, похожем на трон. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, и его лицо исказилось гримасой сосредоточенности, почти боли.

– Мы начинаем, – прошептал он. – Не просто читайте слова. Пропускайте их через себя. Чувствуйте их вкус, их тяжесть. Каждое слово этой пьесы – живое. Или, точнее, не совсем мёртвое.

Он кивнул Артёму. – Начинайте. Сцена первая. Кабинет Леонида. Ночь.

Артём открыл папку. Его взгляд упал на текст. Буквы, отпечатанные неровно, с продавленными знаками, казалось, плясали перед глазами. Он сглотнул и начал читать. Его голос, вначале неуверенный, постепенно набирал силу.

«ЛЕОНИД: (один, у камина, в руках у него старинная книга в потёртом кожаном переплёте) …И сказано: да не дерзнёт живой тревожить сон умерших, ибо граница меж мирами столь же тонка, как лепесток, и столь же прочна, как вечность. Но что есть вечность для любви? Что есть запрет для сердца, что вырвано из груди и положено к ногам тени?..»

Текст был странным. Фразы были вычурными, архаичными, но в них была своя, зловещая поэзия. Артём читал, и слова будто оживали на его языке, оставляя горьковатый привкус. Он погружался в образ – отчаявшегося человека, готового на всё ради возвращения любимой.

Когда очередь дошла до Алисы, она начала читать реплики Вероники – призрака, являющегося Леониду. Её голос изменился. Он стал тише, глубже, с лёгкой, леденящей душу вибрацией. Она не просто читала, она словно источала холод.

«ВЕРОНИКА: (голос звучит как эхо) Ты зовёшь меня, Леонид. Но зачем? Моё место не здесь. Там, где я нахожусь, нет ни боли, ни печали. Есть лишь тишина. Глубокая, как океан, тишина. Ты нарушаешь её. Твоё сердце бьётся так громко… оно эхом отдаётся в мире беззвучия…»

Артём смотрел на неё и видел не Алису, а призрака. Её зелёные глаза стали пустыми, бездонными. По его спине пробежал холодок. Это был не просто актёрский этюд. Это было что-то другое.

Читка продолжалась. Виктор Лужский своим грубоватым голосом вносил нотку здравого смысла, Ольга Строганова – таинственности и рокового предзнаменования. Марк Шестов, играющий перепуганного слугу, и вовсе казался настоящим испуганным юнцом, его голос дрожал неподдельно.

Но чем дальше они продвигались, тем более гнетущая атмосфера сгущалась в зале. Воздух становился тяжелее, холоднее. Артёму несколько раз почудилось, что в тёмных углах зала что-то шевелится. Он списывал это на игру света от единственной лампы, которую Семён установил рядом с Горчаковым.

Когда дочитали последнюю реплику первой сцены, воцарилась тишина. Она была ещё более зловещей, чем та, что встретила Артёма в холле.

Горчаков сидел с закрытыми глазами. Его лицо было бледным, на лбу выступили капельки пота.

– Хорошо, – наконец прошептал он, не открывая глаз. – Очень… ощутимо. Вы почувствовали? Присутствие?

Все переглянулись. Никто ничего не сказал.

– Завтра мы начнём мизансценировать, – открыл глаза Горчаков. Его взгляд был мутным, уставшим. – А сейчас – свободны. Артём, останьтесь на минуту.

Актеры молча поднялись и стали расходиться. Алиса на прощанье бросила на Артёма сочувствующий взгляд. Виктор хлопнул его по плечу. Вскоре в зале остались только они вдвоём с режиссёром.

Горчаков подошёл к нему. – Ну? Что вы чувствовали? Когда читали? Когда слушали её? – он кивнул в сторону уходящей Алисы.

– Я… не знаю, – честно ответил Артём. – Текст необычный. И Алиса… она очень талантлива.

– Талантлива? – Горчаков усмехнулся. – Да, конечно. Но дело не в таланте. Дело в восприимчивости. Она – идеальный проводник. Как и вы. Я это вижу. В вас есть трещина. Пустота. В неё может войти нечто большее, чем просто вдохновение.

Он положил руку на папку в руках Артёма. Его пальцы были холодными, как лёд.

– Будьте осторожны с этим текстом. Не читайте его дома. Не читайте его ночью. И никогда, слышите, никогда не произносите его вслух в одиночестве. Он… привлекает внимание.

– Чьё внимание? – спросил Артём, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

Горчаков посмотрел на него своими горящими янтарными глазами, и в них на мгновение мелькнул не то ужас, не то восторг.

– Того, для Кого этот спектакль и ставится. Теперь идите. До завтра.

Артём не стал спрашивать больше. Он развернулся и почти побежал к выходу из зала, по коридору, вниз по лестнице. Холодная женщина уже ждала его у двери, держа её открытой. Он выскочил на улицу, и тяжёлый воздух ночной Москвы показался ему на удивление свежим и живительным.

Он шёл по Остоженке, не разбирая дороги, сжимая в руках кожаную папку. Слова Горчакова звенели в его ушах: «Привлекает внимание». Это был бред. Театральная мистификация, чтобы лучше ввести актёров в состояние. Старый трюк.

Но почему тогда он чувствовал этот леденящий холод у себя за спиной? Почему ему казалось, что из тёмных окон особняка за ним кто-то наблюдает?

Он добрался до своей маленькой квартирки в Черемушках, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. Квартира была его крепостью, единственным местом, где он чувствовал себя в безопасности. Он заварил крепкий чай, сел за кухонный стол и открыл папку.

Текст пьесы «Тени забытых предков» лежал перед ним. Помимо основного текста, на полях были многочисленные пометки Горчакова. «Здесь – пауза, но не молчание, а слушание», «Эту фразу произнести шёпотом, глядя в третью кулису слева – там всегда кто-то есть», «На этом слове сердце должно замирать».

Артём перелистнул страницу и увидел, что к пьесе прилагались дополнительные материалы – выдержки из каких-то гримуаров, схемы символов, напоминающие пентаграммы, но более сложные и витиеватые. На одной из схем был изображён человек в центре круга, а вокруг – множество протянутых к нему рук из тени.

Он с отвращением отодвинул папку. Это переходило все границы. Это было уже не искусство, а какая-то оккультная ерунда. «Никогда не произносите его вслух в одиночестве». Глупости.

Желая доказать самому себе, что он не поддаётся на эту дешёвую мистику, Артём встал, взял папку и громко, с вызовом, начал читать монолог Леонида, который им предстояло разбирать завтра.

«…И призываю я силы, что пребывают во тьме меж мирами! Силы забвения и вечного сна! Услышьте голос мой! Я, живой, дерзаю ступить на ваш порог! Я приношу в дар свою тоску, свою боль, своё сердце, что бьётся в груди в надежде и страхе! Явитесь! Дайте мне знак!»

Он стоял посреди тёмной гостиной, его голос гулко отдавался в пустой квартире. Он ждал, что почувствует – возможно, лёгкую дрожь, возможно, глупое смущение. Но он не ожидал, что произойдёт следующее.

Лампа на столе мигнула и погасла. Комната погрузилась в кромешную тьму. Одновременно с этим Артём почувствовал резкий, пронзительный холод. Не просто холодный воздух, а леденящее дуновение, исходящее из угла комнаты. И в этом углу, в густой тени, ему почудилось движение. Что-то тёмное, бесформенное, но огромное, шевельнулось и замерло, уставившись на него парой точек, в которых не было ни капли света.

Сердце Артёма замерло. Он не дышал. Он смотрел в угол, и его охватил первобытный, животный ужас. Он чувствовал присутствие. Чужое, враждебное, невыразимо древнее.

И тогда из угла, из той самой тени, донёсся звук. Тихий, едва различимый, похожий на скрип старого дерева. Но через мгновение Артём с ужасом осознал, что это был не скрип. Это был шёпот. Один-единственный, растянутый, пронизанный ледяным злобой слог:

«Вхо-о-о-д…»

Лампа снова зажглась. Комната была пуста. Холод отступил. Но запах – сладковатый, тлетворный запах тления и ладана – висел в воздухе ещё несколько секунд.

Артём стоял, дрожа всем телом, не в силах пошевелиться. Папка с пьесой выпала у него из рук и с глухим стуком упала на пол.

Он понял, что Горчаков не шутил. Игра уже началась. И ставка в этой игре была не карьерой, не славой и не деньгами. Ставкой была его жизнь. И, возможно, его душа.