Рихтер продолжил обход. Он шел по рядам, и люди вставали один за другим, называя имена, профессии, объясняя свое присутствие. Здесь был молодой композитор-авангардист, надеявшийся, что Рихтер пригласит его к сотрудничеству. Пожилая актриса, когда-то блиставшая на сцене того же «Геликона», а теперь всеми забытая и прозябающая в нищете. Она смотрела на Снегирева с завистью и горечью. Был журналист из оппозиционной газеты, который уже строчил заметку о скандале, нервно поглядывая на часы. Была пара влюбленных студентов, которые случайно купили билеты с рук у спекулянта. Девушка тихо плакала, парень беспомощно гладил ее по плечу. Было несколько завсегдатаев премьер, светских львиц и денди, которые сейчас растеряли весь свой лоск и выглядели как мокрые курицы.

Но среди этой пестрой толпы Рихтер искал не лица. Он искал взгляд. Тот особый, холодный, оценивающий взгляд, который бывает только у режиссера, наблюдающего за своей постановкой из ложи. Он знал этот взгляд, потому что сам смотрел на сцену точно так же. Взгляд демиурга.

Пока он шел, Снегирев тихо подошел к нему сзади и тронул за локоть.

— Викентий Павлович, можно вас на минуту? Без свидетелей.

Рихтер кивнул и отвел актера за колонну, в тень, куда не доставал свет ламп.

— Говори.

— Вы должны знать, — зашептал Снегирев, нервно оглядываясь. — Ваш дневник... я видел, как его читали. За неделю до премьеры.

Рихтер почувствовал, как кровь отлила от лица.

— Кто? Почему ты молчал?

— Потому что это был не посторонний, — Снегирев облизнул пересохшие губы. — Это была она. Майя.

Майя. Это имя ударило его под дых. Майя Ростоцкая. Актриса, игравшая Первый Голос. Его бывшая жена. Его проклятие и его наваждение. Они расстались три года назад после десяти лет брака. Расстались страшно, с криками, битьем посуды и взаимными обвинениями, которые перешли все границы. Майя обвинила его в эмоциональном вампиризме, в том, что он высосал из нее всю душу, превратил в инструмент, а потом выбросил за ненадобностью, когда она перестала давать нужную ему «энергию». Он обвинил ее в бездарности и алкоголизме. Правда, как всегда, была где-то посередине, но рана осталась незаживающей.

— Где она сейчас? — хрипло спросил Рихтер. Он только сейчас осознал, что не видел ее во время хаоса на сцене.

— Она ушла за кулисы сразу после того, как разбили зеркало, — Снегирев кивнул в сторону черной дыры, ведущей в актерский карман. — Сказала, что ей нужно поправить грим. Но это было еще до того, как Арсений выскочил на сцену. То есть, она ушла почти сразу после начала спектакля.

— Почему ты не сказал мне сразу?!

— Потому что я не думал... Я и сейчас не уверен! Она могла просто читать. Из любопытства. Вы же знаете, она до сих пор к вам неравнодушна.

Рихтер уже не слушал его. Он быстрым шагом направился за кулисы. Полковник Добрынин, заметив его движение, двинулся следом.

— Я с вами, — тихо сказал он. — Не ходите один.

Они прошли через лабиринт пыльных декораций, оставшихся от прошлых постановок. Картонные колонны, изображавшие античный храм, соседствовали с металлическими конструкциями из индустриальной драмы. Где-то капала вода, пахло клеем и старой тканью. Гримерка Майи находилась в самом конце коридора, рядом с пожарным выходом. Дверь была приоткрыта.

Рихтер толкнул ее и вошел.

Майя сидела перед зеркалом спиной к двери. Ее пышные рыжие волосы были распущены, а плечи вздрагивали. Она плакала. Перед ней на столике стояла початая бутылка виски и лежал... конверт. Точно такой же, как у остальных. Но гораздо толще.

— Майя, — позвал он.

Она вздрогнула и резко обернулась. Ее лицо, все еще покрытое белым гримом Первого Голоса, было залито слезами. Черные стрелки размазались, превратив ее в трагическую маску кабуки. Но глаза... В ее глазах Рихтер не увидел страха. Он увидел в них какое-то странное, горькое торжество.

— Ты все-таки пришел, — прошептала она. — Я знала, что ты придешь.

— Что у тебя в конверте? — спросил режиссер, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— Правда, — она горько усмехнулась. — Вся та правда, которую ты так боялся узнать.

Рихтер выхватил конверт из ее рук. Внутри действительно лежала пачка листов, исписанных ровным, убористым почерком. Но это был не его дневник. Это были какие-то записи, медицинские выписки, фотографии. На одном из листов он разглядел бланк реанимационного отделения. На другом — протокол допроса с печатью полиции. В самом низу лежала черно-белая фотография. На ней был запечатлен мужчина, выпавший из окна. Тело на асфальте, раскинутые руки, темная лужа под головой.

— Что это? — спросил он, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Это твой зритель, — прошептала Майя, поднимаясь со стула. Она пошатнулась и оперлась рукой о столик. — Тот самый зритель, который покончил с собой через неделю после того, как посмотрел твою предыдущую премьеру. «Король Лир» в катакомбах. Помнишь? Ты тогда устроил финал с повешением. Все говорили о гениальности. А через неделю молодой человек, страдавший депрессией, надел петлю у себя в общежитии.

Рихтер застыл. Он помнил этот случай. Тогда был скандал. Критики обвиняли его в безответственности, в том, что искусство не имеет права быть настолько жестоким. Но он отбился. Сказал, что театр — это не комната психологической разгрузки, а место, где человек должен столкнуться с бездной. И если кто-то не выдерживает столкновения, то вина лежит не на художнике, а на слабости духа зрителя.

— Кукловод прислал тебе это? — глухо спросил он.

— Кукловод? — Майя рассмеялась надтреснутым, истеричным смехом. — Витя, ты до сих пор не понял? Кукловод — это ты! Это все — твоих рук дело! Твой театр, твоя этика, твои дневники! Ты сам создал этот чудовищный спектакль! А мы лишь актеры, которых ты загнал в угол.

— Не говори ерунды! — рявкнул полковник, делая шаг вперед. — Где ваш дневник, Рихтер? Он у нее?

Майя резко развернулась к сейфу, встроенному в стену за занавеской. Сейф был открыт. Внутри было пусто, если не считать какой-то мелочи.

— Дневник пропал неделю назад, — прошептала Майя. — Я взяла его почитать. Да, я рылась в твоем столе! Я все еще люблю тебя, идиот! Я хотела понять, о чем ты думаешь, чем ты живешь без меня! Я прочитала там все эти жуткие записи о «красоте суицида», об «эстетике последнего шага»... А потом я вернулась, чтобы положить его на место, но его уже не было! Кто-то выкрал его прямо у меня из гримерки!

Рихтер почувствовал, как мир начинает вращаться все быстрее и быстрее, превращаясь в воронку, на дне которой чавкала та самая пустота.

— Кто-то знал, что дневник у тебя, — медленно произнес он. — Кто-то следил за тобой. И этот кто-то использовал твои чувства, чтобы выкрасть мое подсознание. Кому ты говорила?

— Никому! — выкрикнула Майя. — Я не самоубийца!

— Ты уверена? — Рихтер пристально посмотрел на бутылку виски и на ее дрожащие руки. — Ты уверена, что, напившись, не проболталась кому-нибудь в театральном буфете?

Майя осела обратно на стул и закрыла лицо руками.

В этот момент в гримерку ворвался запыхавшийся Костя.

— Викентий Павлович! Там... в зале... еще одно письмо! Его нашли под сиденьем в пятом ряду. Оно адресовано лично вам!

Рихтер выхватил конверт у Кости и разорвал его. Внутри была маленькая записка, написанная тем же печатным почерком:

«Время идет, маэстро. Вы ищете виновных среди актеров, но забываете о тех, кто сидит в зале. А ведь среди них есть тот, чья жизнь была разрушена вашим „искусством“. Тот, чей сын поверил вам, когда вы говорили, что смерть — это акт свободы.

Найдите его. Найдите отца. Это ваш первый настоящий зритель. И помните: бомба тикает. С любовью, Кукловод».

Рихтер поднял глаза на полковника Добрынина. Тот стоял, скрестив руки на груди, и лицо его было непроницаемым. Но в глубине зрачков что-то дрогнуло. Что-то похожее на боль.

— Алексей Сергеевич, — тихо произнес режиссер, — вы говорили, что ваш сын покончил с собой?

Воцарилась пауза, тяжелая, как бетонная плита. Полковник молчал, глядя сквозь Рихтера, словно видел там, за его спиной, призрака.

— Нет, — ответил он наконец. — Я такого не говорил. Я сказал, что пришел с женой, потому что она поклонница вашего творчества. Про сына я не говорил ни слова.

— Но ваши глаза... — начал Рихтер.

— Мои глаза видели много дерьма, — оборвал его полковник. — И сейчас я вижу перед собой человека, который загнал в ловушку две сотни людей и теперь пытается переложить ответственность на кого-то другого.

Рихтер сглотнул. Логика полковника была неумолима. Действительно, с чего он взял, что Добрынин — тот самый отец? Кукловод играл с ним, подсовывая ложные цели. Он хотел, чтобы режиссер начал подозревать полковника, посеять панику, столкнуть их лбами.

— Простите, — выдавил из себя Рихтер. — Нервы.

Он вышел из гримерки в коридор. Ему нужно было подумать. Голова раскалывалась. Итак, что у них есть? Дневник украден. Содержание дневника известно Кукловоду. Майя — лишь звено в цепочке, а не конечная цель. В зале сидит человек, который потерял близкого и винит в этом его театр. Этот человек готов взорвать всех, включая себя, чтобы доказать свою правоту. Но кто он? Философ Фихтенгольц, рассуждающий об экзистенциализме? Журналист, пишущий о скандалах? Пожилая актриса, чья карьера рухнула? Или кто-то еще?

— Викентий Павлович, — позвал его Костя, неслышно подошедший сзади. — Там этот... Арсений. Он хочет с вами поговорить. Говорит, что вспомнил что-то важное.

— Что он вспомнил? — резко обернулся режиссер.

— Что когда он вошел в зал и сел на свое место, конверта на сиденье еще не было. Он появился позже, когда начался спектакль. Кто-то положил его прямо во время игры.

— Во время игры? — Рихтер нахмурился. — Но свет уже был погашен.

— Вот именно, — Костя нервно сглотнул. — Значит, тот, кто это сделал, ориентируется в темноте. Или у него был прибор ночного видения.

Или, подумал Рихтер, но не сказал вслух, этот человек знает планировку зала настолько хорошо, что может передвигаться по нему с закрытыми глазами. Как актер. Как режиссер. Как тот, кто провел здесь сотни часов.

Он вернулся в зал. Там царила напряженная атмосфера предгрозья. Люди разбились на группки и переговаривались вполголоса. При его появлении все разговоры стихли. Он прошел к центру сцены и встал под яркий луч прожектора, который кто-то снова включил.

— Дамы и господа, — обратился он к залу. — У нас есть улика. Письма были доставлены не до начала спектакля, а во время него. Кто-то из вас, сидящих здесь, вставал со своего места в полной темноте и шел по рядам. Это рискованный шаг. Кто-нибудь заметил движение рядом с собой? Кто-нибудь почувствовал прикосновение?

В зале поднялся шум. Люди начали переговариваться, спорить. Внезапно со своего места поднялась девушка из пары влюбленных студентов. Она была бледна и дрожала.

— Я... я кажется, что-то видела, — пролепетала она. — Во время сцены с зеркалами. Мне показалось, что кто-то прошел мимо меня. Я сижу с краю, в восьмом ряду. Я почувствовала движение воздуха и запах. Запах лаванды.

— Лаванды? — переспросил Рихтер и его взгляд метнулся к Майе, которая как раз вышла из-за кулис и стояла, прислонившись к косяку. Майя всегда пользовалась духами с ароматом лаванды. Это был ее фирменный запах. Но в зале было еще как минимум пять женщин, которые могли пользоваться похожими духами.

— Я не выходила из гримерки, — громко сказала Майя, перехватив его взгляд. — С самого начала спектакля.

— Это может подтвердить кто-нибудь? — спросил Рихтер у труппы.

Актеры переглянулись. Никто не мог поручиться. Во время сцены с зеркалами все внимание было приковано к Снегиреву.

Запах лаванды. Это была нить, тонкая, как паутина, но Рихтер ухватился за нее. Он спустился в зал и подошел к восьмому ряду.

— Вы позволите? — обратился он к студентке и, не дожидаясь ответа, наклонился к ее сиденью. Он осмотрел пол, провел рукой под креслом. Пальцы наткнулись на что-то маленькое и твердое. Он поднес находку к свету. Это была сережка. Маленькая серебряная маска комедии, точная копия его запонок. Точно такие же украшения он дарил Майе на третью годовщину свадьбы.

Он медленно выпрямился и повернулся к бывшей жене.

— Майя, — позвал он, и его голос дрогнул. — Где твоя вторая сережка?

Майя машинально схватилась за мочку уха. В одном ухе серьги не было. Она посмотрела на Рихтера расширившимися от ужаса глазами.

— Я... я не знаю... Должно быть, потеряла...

— Или обронила здесь, — закончил он. — Когда шла по проходу с конвертами в руках. В темноте, во время спектакля. Когда, по твоим словам, ты была в гримерке.

— Это не я! — закричала она. — Кто-то украл мою сережку! Как и дневник!

Рихтер смотрел на нее и не знал, верить или нет. Она играла. Она всегда была великой актрисой. И сейчас он не мог понять, где заканчивается искренний ужас и начинается гениальная игра. Актеры труппы смотрели на нее с ужасом и недоверием. Снегирев закрыл лицо руками.

— Это могло быть подброшено, — раздался спокойный голос Веры Полонской. Она поднялась со своего места и подошла к Рихтеру. — Любой, кто знал о ваших отношениях с госпожой Ростоцкой, мог украсть ее сережку и подбросить сюда. Это классический прием перекладывания вины. Кукловод манипулирует нами, сталкивает друг с другом. Не поддавайтесь.

Рихтер посмотрел на нее. В ее холодных, аналитических глазах читалась поддержка. Она была единственным человеком в этом зале, который не терял головы.

— И что вы предлагаете? — спросил он.

— Систематизировать поиск, — ответила Вера. — Мы должны разделиться на группы. Обыскать театр. Проверить каждого, кто имел доступ к вашему кабинету и гримерке Майи. Снять отпечатки пальцев с конвертов, если это возможно. И главное — понять мотив. Месть за погибшего сына — это сильный мотив. Но, возможно, не единственный. Что, если цель Кукловода не просто взрыв, а что-то другое? Что, если он ждет, что мы сами начнем убивать друг друга?

Ее слова повисли в воздухе. Рихтер оглядел зал. Сто восемьдесят три пары глаз смотрели на него с надеждой, страхом и зарождающейся злобой. Акустика пустоты наполнилась новыми звуками: приглушенными рыданиями, скрипом кресел, тяжелым дыханием. Часы на стене показывали 20:58. До взрыва оставалось полтора часа. И с каждой минутой воздух становился все более спертым, а грань между цивилизованными людьми и загнанными в угол животными — все более зыбкой.

Рихтер понял, что настоящий спектакль только начинается. И ставка в нем — не аплодисменты. Ставка — его душа.