Глава 2. Анатомия страха

Тишина, повисшая в зале после слов Рихтера, была не просто отсутствием звуков. Это была материальная субстанция, вязкая и холодная, как гель для ультразвуковых исследований. Казалось, она проникла в легкие, вытеснив оттуда воздух. Пламя ста свечей, расставленных по периметру сцены, застыло, перестав колебаться, словно сам кислород в помещении сгустился от коллективного ужаса. Рихтер стоял на авансцене, спиной к актерам, лицом к залу, и чувствовал, как по позвоночнику стекает струйка пота, хотя в помещении было до озноба холодно. Его фраза о дневнике, брошенная в зал как граната с выдернутой чекой, произвела именно тот эффект, на который он рассчитывал. Шок. Оцепенение. Паралич воли.

Теперь нужно было этот паралич трансформировать в управляемый страх. Страх, подчиняющийся режиссерской указке.

— Это безумие, — раздался звонкий, истеричный голос из третьего ряда. Инга Берг вскочила со своего места. Её лицо, обычно холеное и надменное, сейчас напоминало треснувшую фарфоровую маску. Тушь потекла, оставляя черные дорожки на щеках. — Вы, Рихтер, всегда были эгоцентриком и позером, но это уже слишком! Вы не имеете права удерживать нас здесь! Это незаконное лишение свободы! Если там бомба, нужно вызывать саперов, а не играть в ваши дурацкие психологические игры!

— Сядьте, Инга Аркадьевна, — голос Рихтера прозвучал сухо, словно выстрел хлопушки. — Ваше право на свободу закончилось в тот момент, когда вы вскрыли этот конверт. Как и ваше право на саперов. Тот, кто все это устроил, не шутит. И он дал понять: любое внешнее вмешательство — и мы все превратимся в пепел. Вы же критик. Вы должны уметь читать текст. Перечитайте письмо. Там сказано: «Условие отмены». Не «угроза», не «шутка». Аппаратура активирована по таймеру. И поверьте, у того, кто способен на такой сценарий, хватит ума снабдить устройство датчиком глушения сигнала или вибрации. Мы в ловушке.

Инга судорожно вздохнула, открыла рот, чтобы возразить, но её перебил густой бас Олега Мстиславовича. Меценат поднялся со своего места в первом ряду неспешно, с достоинством человека, привыкшего, что сама реальность прогибается под его желания. Он был бледен, но внешне спокоен. Лишь пальцы, теребившие золотую запонку, выдавали его напряжение.

— Викентий Павлович, — произнес он, чеканя слова, — допустим, вы правы. Допустим, мы в западне. Но с чего вы взяли, что ключ к разгадке — ваш личный дневник? Мало ли какой безумец мог написать эту пафосную чушь про «дно бездны»? Это расхожая метафора.

— Потому что, Олег Мстиславович, — Рихтер позволил себе холодную, не предвещающую ничего хорошего улыбку, — в моем дневнике эта фраза звучит иначе. Там написано: «Я заглянул на дно своей бездны и увидел там не смерть, а пустоту, которая смотрела на меня моими же глазами». Автор письма процитировал лишь половину, но интонацию сохранил. Это мой текст. Моя мысль. Я не публиковал его, не озвучивал на лекциях, не цитировал в интервью. Он существовал в единственном экземпляре. В тетради в черном коленкоровом переплете, которая всегда лежит в левом верхнем ящике моего рабочего стола. Или лежала.

По залу пронесся гул. Люди начали переглядываться, шептаться. Атмосфера из стадии шока переходила в стадию лихорадочного поиска виновного.

— То есть, — подал голос молодой парень в очках, сидевший с краю, — вы хотите сказать, что кто-то из нас... из зрителей... рылся в ваших вещах?

— Или кто-то из актеров, — тихо добавил Снегирев, который все еще стоял на сцене, но уже вытирал лицо от грима краем рубахи. — Уборщица, костюмер, осветитель. Любой, кто имел доступ в кабинет мастера.

Рихтер поднял руку, призывая к тишине.

— Именно это нам и предстоит выяснить. У нас два часа. Два часа двадцать минут, если быть точным. За это время мы должны понять, кто Кукловод. И либо найти устройство и обезвредить его, либо... — он сделал паузу, обводя взглядом побледневшие лица, — либо принять его условия.

— Вы предлагаете нам выбрать жертву?! — взвизгнула женщина в собольем палантине, сидевшая рядом с меценатом. — Вы с ума сошли! Это же чистой воды сатанизм!

— Я предлагаю вам выжить, — отрезал режиссер. — И для начала — познакомиться друг с другом поближе. Потому что Кукловод явно находится среди нас. Сейчас он сидит, затаившись, и наслаждается первым актом своей драмы. И поверьте моему режиссерскому опыту: у него есть любимчики в этом зале. Есть те, кого он наметил на роль жертвы. А возможно, и те, кто помогает ему, даже не подозревая об этом.

Рихтер повернулся к помощнику Косте, который застыл у пульта осветителя с побелевшим лицом.

— Костя, включи полный свет. Антракт окончен. Начинается собрание труппы и зрителей.

Через секунду под потолком вспыхнули лампы дневного света, залив зал безжалостным, больничным сиянием. Магия театра умерла мгновенно. Теперь стали видны потертости на бархате кресел, трещины на лепнине, усталые, испуганные лица людей. Исчезли тени, исчез полумрак, а вместе с ним исчезла и последняя иллюзия безопасности. Сто восемьдесят три человека — именно столько, прикинул Рихтер, было в зале, — оказались выставлены на всеобщее обозрение, словно экспонаты в кунсткамере.

— Прошу всех представиться, — скомандовал Рихтер. — Это не светская церемония, а следственное действие. Начнем с первого ряда.

Он спустился со сцены в зал. Его шаги гулко отдавались в притихшем помещении. Актеры, все еще в своих пугающих масках, неуверенно потянулись за ним, сбиваясь в кучку у края сцены. Снегирев сел прямо на пол, опустив голову на руки. Молодой бунтарь, ворвавшийся на сцену, стоял поодаль, прислонившись к колонне, и нервно кусал губы. Рихтер отметил про себя, что парень больше не выглядит агрессивным. Сейчас он казался просто испуганным мальчишкой, который осознал, что его эпатажная выходка была лишь спусковым крючком для кошмара, масштабов которого он не понимал.

— Меня зовут Арсений, — произнес парень, перехватив взгляд режиссера. — Арсений Громов. Я актер. Безработный. Пришел на премьеру, потому что... потому что меня не взяли в труппу. Я проходил прослушивание полгода назад. Вы меня не взяли. Сказали, что у меня нет «фактуры пустоты».

Рихтер на мгновение прикрыл глаза. Он смутно припомнил долговязого юношу с горящими глазами, который читал монолог Гамлета так, словно резал себя ножом. Слишком много эмоций, слишком мало техники. Он действительно отказал ему.

— Это вы вложили конверты? — прямо спросил режиссер.

— Нет! — Арсений вскинул голову. — Я нашел конверт на своем сиденье, когда вошел. И в письме было написано: «Если ты действительно хочешь попасть в театр Рихтера, ты должен будешь остановить спектакль в сцене с зеркалами. Скажи, что это ложь. Остальное — наше дело». Я думал, это такой перформанс! Проверка на профпригодность! Я думал, это вы все подстроили, чтобы посмотреть на мою реакцию!

Рихтер горько усмехнулся. Кукловод использовал обиженного мальчишку как слепое орудие. И Арсений, со своим актерским тщеславием и жаждой признания, идеально подошел на эту роль.

— Значит, вы не знаете, кто это написал?

— Понятия не имею. Клянусь.

— Хорошо, пока остаетесь здесь.

Рихтер переключил внимание на первый ряд. Там сидел Олег Мстиславович, его спутница, Инга Берг, еще одна пара — мужчина лет сорока с военной выправкой и элегантная дама с холодным, ничего не выражающим лицом.

— Представьтесь, — обратился он к военному.

— Полковник Добрынин, — мужчина встал, чеканя каждое слово. — Алексей Сергеевич. Федеральная служба безопасности. В отставке.

По залу пробежал вздох облегчения.

— Господин полковник, — Рихтер нахмурился, — что вы здесь делаете? Вы были приглашены?

— Я поклонник театра, — Добрынин усмехнулся, но глаза его оставались колючими и цепкими. — А моя супруга, — он кивнул на даму рядом, — большая поклонница вашего творчества, Викентий Павлович. Мы получили пригласительные билеты по почте. Именные. С гербовой печатью театра.

— По почте? — Рихтер резко обернулся к администратору, которая стояла у входа, прижав руки к груди. — Марья Ивановна! Как такое возможно? Я сам утверждал списки приглашенных. Все билеты распространялись только через канцелярию театра.

— Я... я не знаю, — пролепетала женщина. — Списки подавал ваш помощник, Константин. И печать хранится у него.

Все взгляды скрестились на Косте. Тот побледнел еще больше, хотя, казалось, дальше уже некуда.

— Викентий Павлович, я ничего не рассылал! — затараторил он. — Я напечатал ровно сто восемьдесят пригласительных по вашему списку. Все они были вручены лично в руки адресатам или оставлены на стойке администратора. Я не посылал никакой почты!

— Значит, у Кукловода был доступ к печати, — медленно произнес Рихтер. — И к бланкам театра. Круг сужается. Это человек из персонала.

Он вновь повернулся к полковнику.

— Алексей Сергеевич, ваш опыт сейчас неоценим. Вы можете осмотреть зал? Попытаться найти взрывное устройство, если оно существует?

— Я уже осмотрел, — спокойно ответил Добрынин. — За те несколько минут, пока вы тут произносили речи. Я бывший взрывотехник. Прошел Афган и две чеченские кампании. Можете мне поверить: стандартных мест для закладки в этом зале нет. Но это не значит, что устройства нет. Профессионал мог замаскировать его в стене, в несущей конструкции, за плинтусом. Без спецоборудования мы его не найдем.

— Но ваша собака... — начал было Рихтер.

— Собака искала тротил, гексоген, пластит. Стандартную взрывчатку. Если это нечто на основе пероксида ацетона, сваренное в домашних условиях, или жидкая взрывчатка, закачанная в полости, овчарка могла и не среагировать. Особенно если запах перебит чем-то едким. Здесь полно запахов: свечи, грим, воск.

— То есть бомба действительно может быть здесь, — подвел итог меценат.

— Бомба должна быть здесь, — жестко сказал Рихтер. — Иначе вся эта игра теряет смысл. Наш Кукловод — человек театра. Он мыслит драматургически. Если в первом акте на стене висит ружье, в третьем оно должно выстрелить. Мы находимся в пьесе, господа. И наша задача — сломать сюжет до того, как опустится занавес.

Он прошелся по проходу, вглядываясь в лица зрителей. Люди сидели, вжавшись в кресла, и в их глазах читался один и тот же вопрос: «Почему я? За что мне это?». Это была естественная, эгоцентрическая реакция человека, столкнувшегося с бессмысленной угрозой. Но Рихтер знал, что для Кукловода смысл был. Глубинный, личный, выстраданный. Месть такого масштаба не бывает случайной. Она всегда питается из какого-то одного, очень глубокого источника боли.

— Продолжаем опрос, — скомандовал он. — Третий ряд. Представьтесь.

С третьего ряда поднялся сутулый мужчина в потертом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Его лицо было изрыто оспой, а глаза прятались за толстыми линзами очков.

— Григорий Наумович Фихтенгольц, — произнес он глухим, простуженным голосом. — Я преподаватель философии. Читаю курс по экзистенциализму в педагогическом университете. Меня пригласила Инга Аркадьевна. Мы старые знакомые.

Инга, сидевшая через два кресла от него, нервно дернула плечом.

— Я подумала, что Грише будет интересно. Он пишет докторскую о суицидальном дискурсе в современном искусстве.

— О суицидальном дискурсе? — переспросил Рихтер, и его глаза хищно сузились. — Как любопытно. Значит, вы специалист по теме моего спектакля?

— Я специалист по философскому осмыслению добровольной смерти, — поправил его Фихтенгольц. — И сразу скажу: ваш спектакль — это профанация. Вы эстетизируете то, что должно вызывать ужас. Превращаете трагедию в балаган.

— Вы поэтому решили устроить нам этот реалити-квест? — в лоб спросил Рихтер. — Чтобы мы почувствовали «подлинный ужас»?

По залу пронесся возмущенный ропот. Философ побагровел.

— Вы смеете меня обвинять?! Да я... я не стал бы марать руки о такую дешевую мелодраму! Чтобы устроить то, что вы описываете, нужен практический ум и знание взрывчатых веществ. Я же, простите, не умею даже розетку починить! И потом... с какой стати? Вы мне безразличны. Ваш театр — лишь один из сотни примеров деградации культуры.

— И все же вы пришли, — заметил Рихтер. — Сидите в первом ряду партера. Значит, не так уж я вам безразличен.

Он отвернулся от философа, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Фихтенгольц был типичным резонером, но не деятелем. Такие люди могут вдохновить на преступление, но не способны его совершить. Их оружие — слово, а не бомба.

Он перевел взгляд дальше. В четвертом ряду сидела женщина, которая сразу привлекла его внимание. Она была одета в черное, словно на похороны, и на ее коленях лежал блокнот. Пока вокруг царила паника, она что-то сосредоточенно записывала. Ее лицо, бледное и аскетичное, было обрамлено темными волосами, убранными в строгий пучок. На вид ей было около тридцати.

— А вы кто? — спросил Рихтер.

Женщина подняла голову и посмотрела на него в упор. Ее глаза были спокойны, как вода в глубоком колодце.

— Меня зовут Вера. Вера Полонская, — произнесла она ровным, хорошо поставленным голосом. — Я судебный психиатр. Пришла по личному приглашению, которое нашла в своем почтовом ящике. Обратного адреса не было, но был вложен ваш буклет. Я решила, что это какой-то новый способ завлечения публики. Театральный маркетинг.

Рихтер почувствовал холодок, пробежавший по спине. Судебный психиатр. Еще один «специалист» по темным сторонам человеческой души. Кукловод собирал этот зал с какой-то извращенной тщательностью. Критик, меценат, философ, психолог, отставной взрывотехник. Все они были не случайны. Они были зеркалами, отражающими разные грани его собственной личности.

— Вы не боитесь? — спросил он Веру.

— Боюсь, — спокойно ответила она. — Но страх — это всего лишь химическая реакция. Выброс адреналина и кортизола. Я умею отделять свои эмоции от аналитического процесса. И сейчас, наблюдая за вами, Викентий Павлович, я вижу интересную картину. Вы действуете так, словно уже знаете, кто за этим стоит. Или, по крайней мере, подозреваете.

— Я подозреваю всех, — отрезал режиссер. — Включая вас.

— Это разумно, — кивнула Вера и вновь склонилась над своим блокнотом, делая очередную запись.