Глава третья. Голоса из штукатурки

Утро наступило неожиданно, как всегда бывает после бессонной ночи — не рассвет, а тусклое, серое разрежение тьмы, которое застаёт врасплох. Алексей сидел на кухне, привалившись к стене, и смотрел на окно, за которым медленно, словно нехотя, проступали очертания двора-колодца. Нож он так и не выпустил из руки — пальцы затекли, побелели, и когда он попытался разжать их, суставы хрустнули, как сухие ветки.

Стены молчали. Семь часов, восемь, девять. В девять тридцать он наконец решился встать, размял затёкшую шею и подошёл к плите, чтобы вскипятить воду. Руки действовали автоматически — налить, повернуть ручку, зажечь спичку. Пламя вспыхнуло ровно, спокойно, без того потустороннего синего оттенка, который он видел в прошлый раз. Чайник зашумел, запел на разные голоса, и этот домашний, привычный звук вернул Алексею ощущение реальности.

— Всё, что я видел, — произнёл он, помешивая ложечкой растворимый кофе, — могло быть и следствием газового отравления. Утечка бытового газа вызывает галлюцинации. У старых плит бывает неполное сгорание. Я читал об этом.

Он произносил эти слова с той же интонацией, с какой диктор зачитывает сводку погоды — без надежды, без веры, просто потому, что надо было заполнить тишину, которая давила на него всей тяжестью прожитых в этой квартире ночей. Кофе получился горьким, слишком горьким — он пересыпал порошок, потому что мысли были заняты другим.

После завтрака Алексей сделал то, что должен был сделать ещё вчера: достал из рюкзака диктофон — старую, ещё аналоговую модель, доставшуюся от отца, который в девяностые записывал на неё интервью для газеты. Батарейки сели, пришлось искать новые в ящике с инструментами, который он привёз из старой квартиры. Нашёл. Вставил. Нажал красную кнопку.

— Двадцать третье октября, — сказал он в микрофон, стараясь говорить ровно. — Алексей Градов, квартира тридцать семь, дом на Покровском бульваре. Продолжаю фиксировать аномальные явления. Прошедшей ночью стена в комнате демонстрировала новые визуальные сцены из прошлого, предположительно, разных временных периодов. Количество сцен — не менее семи, включая сцену с предполагаемым похищением ребёнка, убийство женщины ножом в грудную клетку, сцену подготовки к самосожжению молодым мужчиной, а также сцену в будущем, где я лежу на диване с признаками тяжёлой болезни. Будущее видение вызвало особую тревогу.

Он выключил диктофон, подержал его в руке, взвешивая на ладони, потом включил снова.

— Кроме того, — продолжил он, — зафиксирован голос, не принадлежащий ни одному из видимых источников. Голос произнёс фразу: «Ты видел не всё, но увидишь. В правильном порядке». Характер голоса — синтезированный, безличный, с хрипотцой. Происхождение не установлено. Конец записи.

Он положил диктофон на стол, рядом с блокнотом, и принялся листать страницы, исписанные мелким, нервным почерком. Семь сцен, которые он успел разглядеть, пока стена не погасла. Нет, восемь. Он забыл про ту, самую первую, где патлатый парень пил водку и играл на гитаре. Или её не надо считать, потому что она была не закончена, прервалась на полуслове. Или, наоборот, это было не прерывание, а естественное окончание — парень не поджёг себя, а отложил зажигалку? Но тогда что это было — видение несостоявшегося самоубийства?

Память подсказывала иначе: он видел пламя. Он видел, как комната взрывается огнём, и чувствовал запах гари на собственной одежде. Парень поджёг себя. Однозначно поджёг. Но стена почему-то не стала показывать агонию — оборвала кадр в тот момент, когда зажигалка высекла искру.

— Избирательность, — пробормотал Алексей, записывая новое наблюдение. — Стена показывает не всё подряд, а только определённые эпизоды. Возможно, самые эмоционально заряженные. Или те, что важны для… для чего? Для какого-то сценария?

Он потёр переносицу — там, где обычно садилась головная боль от долгой работы за компьютером. Голова не болела. Вместо боли было странное, незнакомое чувство, будто череп изнутри проскребли мелким песком и теперь там образовалась пустота, гулкая и зябкая.

В десять часов вспомнил о звонке. Хозяйка. Он может ей позвонить. У него сохранился номер, с которого она звонила в первый раз. Алексей достал телефон, нашёл в списке вызовов вчерашний (позавчерашний?) номер — незнакомый, без имени. Нажал на зелёную трубку.

Длинные гудки. Один, два, три, четыре. Потом щелчок, и механический голос сообщил, что абонент временно недоступен. Он перезвонил через пять минут — та же история. Через десять — номер вовсе перестал определяться, автоответчик выдал пустой сигнал, словно телефон был отключён навсегда.

— Странно, — сказал он вслух и тут же усмехнулся собственной наивности. Странно — это ещё мягко сказано. Всё, что происходило здесь, перешагнуло границы странного ещё в первую ночь.

Он решил действовать иначе. Если хозяйка недоступна, можно поискать информацию о доме через городские архивы. В редакции у него был знакомый журналист, который занимался историческими расследованиями — пожилой, умудрённый опытом человек по имени Борис Самойлович, которого коллеги за глаза называли Архивариусом. Борис Самойлович умел находить то, что другие не замечали, и поднимать такие пласты документов, что любой диссертант позавидовал бы.

Алексей набрал рабочий номер. Борис Самойлович ответил почти сразу — его скрипучий, простуженный голос прозвучал на удивление бодро.

— Слушаю, молодой человек.

— Борис Самойлович, это Алексей Градов из отдела новостей. Извините за беспокойство, у меня к вам странная просьба.

— У меня к вам тоже странный вопрос, — перебил Архивариус. — Вы почему на работу не вышли уже третий день? Главный бегает, истерит, говорит, что вы сорвали ему полосу. Вы живы вообще?

— Жив, — ответил Алексей и почувствовал, как ложь распирает горло. Жив ли он? За те ночи, что провёл в квартире 37, он и сам перестал понимать, что значит это слово. — Но немного нездоров. Мигрень. Скажите, вы могли бы для меня поднять историю одного дома? Покровский бульвар, дом такой-то. Меня интересует всё: кто жил, какие происшествия были, когда построили, может быть, городские легенды связанные.

Борис Самойлович помолчал. Алексей слышал, как он что-то жуёт — наверное, бутерброд, который Архивариус никогда не доедал во время разговора, потому что считал это неприличным.

— А зачем тебе? — спросил старик, переходя на «ты», что случалось только в минуты особого интереса. — Статью пишешь?

— Что-то вроде того. Личное расследование.

— Личное, говоришь. Ну ладно, личное так личное. Дом старый, я его помню по справкам из БТИ. Дай мне день. Завтра к вечеру что-нибудь накопаю. Но ты мне потом расскажешь, зачем тебе это понадобилось. Договорились?

— Договорились, — выдохнул Алексей и отключился.

Весь остаток дня он провёл в напряжённом ожидании. Квартира казалась пустой и безобидной — стены не подавали признаков жизни, полы не скрипели, трубы не гудели. Только запах полыни, теперь знакомый до тошноты, напоминал о том, что спокойствие обманчиво. Алексей ходил из комнаты в кухню, из кухни в коридор, проверял замки, задвижки, щеколды. В три часа дня он вышел в магазин, купил хлеба, сыра и большой фонарик на батарейках — на случай, если свет вырубят. В четыре вернулся, сел на диван и открыл ноутбук, чтобы поработать удалённо — главный редактор прислал гневное сообщение с требованием немедленно прислать хотя бы два текста, иначе он вычтет из зарплаты.

Работа помогла отвлечься. Алексей писал о повышении тарифов на вывоз мусора, о скандале в управляющей компании, об открытии нового сквера в районе Сокольников. Обычные, будничные новости, которые он мог накропать с закрытыми глазами. Пальцы бегали по клавиатуре, мысли текли ровным, привычным руслом, и он почти забыл, где находится.

В шесть вечера он сохранил последний файл, отослал главному и захлопнул ноутбук с чувством выполненного долга. За окном сгущались сумерки, и вместе с ними возвращалось то самое ощущение, которое он уже начал узнавать: квартира просыпалась. Не физически — у стен не было мышц, чтобы потягиваться. Но что-то менялось в атмосфере. Воздух становился плотнее, тяжелее, его хотелось проталкивать в лёгкие усилием воли.

Алексей зажёг все лампы, какие были в квартире: люстру в комнате, бра над диваном, свет на кухне, в коридоре, даже в ванной. Света было так много, что глаза резало, но он предпочёл дискомфорт темноте, в которой стена начинала свои представления.

Он ошибся. Свет не имел значения.

В семь пятнадцать, когда он сидел на кухне и доедал бутерброд с сыром, стена в комнате засветилась. Он увидел это краем глаза, через открытую дверь — мягкое, голубоватое свечение, похожее на свет люминесцентной лампы. Сердце пропустило удар. Он отложил бутерброд, вытер руки о джинсы и медленно пошёл в комнату, чувствуя, как с каждым шагом в нём нарастает не страх, а что-то другое, похожее на болезненное любопытство наркомана, который знает, что доза убьёт его, но всё равно тянется к шприцу.