Парень открыл канистру, начал поливать бензином пол, стены, ковёр, занавески. Он делал это методично, с мрачным спокойствием человека, который принял окончательное решение и не собирается его пересматривать. Потом он достал из кармана зажигалку — дешёвую, пластиковую, в которой, наверное, кончился газ, потому что он щёлкал ею несколько раз, прежде чем высек пламя.

Он не поджёг. Он замер на мгновение, глядя на колеблющийся язычок огня. На его лице промелькнуло сомнение, отчаяние, потом — странный покой. Он сунул зажигалку обратно в карман, взял гитару, бережно, словно она была живым существом, поставил её в угол. Потом сел на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза.

В следующее мгновение комната взорвалась огнём.

Но пожара не было. Сцена прервалась, как обрывается плёнка в старом проекторе. Светящиеся стены погасли, оставив после себя только мерцающие точки перед глазами — послеобразы, которые Алексей различал даже в темноте.

Он сидел на диване, тяжело дыша. В ушах стоял звон. В голове билась одна и та же мысль: «Я не сплю. Я не сплю. Это не галлюцинация».

Потому что зажигалка пахла бензином. Настоящим, физическим бензином, смешанным с дымом и гарью. И когда видение закончилось, запах остался. Алексей поднёс пальцы к лицу — они пахли бензином. И одежда на нём пахла бензином. И плед, которым он укрывался, пах гарью.

— Это невозможно, — прошептал он. — Этого не может быть.

Он включил свет в комнате и осмотрел себя. На джинсах не было следов гари. На коже — ожогов. Просто запах. Но откуда? Квартира не горела. Парень из видения поджёг себя пятьдесят лет назад, и комната, вероятно, выгорела дотла, но после ремонта запах дыма должен был выветриться.

Алексей вскочил с дивана и заметался по комнате, как загнанный зверь. Он бил кулаками по стенам, пытаясь ощутить в них пустоту или, наоборот, скрытую полость. Стены были монолитными, глухими, они отзывались на удары только глухим «бум» и больше ничем.

— Стены запоминают, — повторил он вслух, и эти слова, сказанные в пустой комнате, прозвучали приговором. — Они не просто запоминают. Они воспроизводят. В определённом порядке.

Порядок. Он схватил свой блокнот, перелистал до чистой страницы и начал писать, торопясь, путая буквы, перечёркивая и исправляя.

Сцены, которые он видел:

Первая (прошлый раз, первая ночь): мужчина и женщина пьют чай, мирная сцена. Потом пустая комната, плачущая женщина. Потом мужчина, убегающий с ножом в спине.

Вторая (только что): женщина читает книгу, потом её убивают ножом в грудь.

Третья (только что): молодой парень пьёт водку, потом подготавливает самосожжение (но не завершает? или завершает, но видение оборвалось?).

— Их три? — спросил он себя. — Или больше?

Он задумался. В прошлый раз, когда он включал ультрафиолетовый фонарик, он видел множество отпечатков рук. Десятки. Может быть, сотни. Каждый отпечаток — чья-то жизнь? Чья-то смерть?

Алексей подошёл к стене и провёл ладонью по её поверхности. Рука слушалась плохо — пальцы дрожали. Он прижал ладонь к тому месту, где минуту назад была светящаяся сцена. Стена была тёплой. Слишком тёплой для лёгкой осени и едва работающих батарей. Тёплой, как живое тело.

— Ты хочешь, чтобы я всё увидел, — сказал он. — Но зачем? Чтобы я предупредил кого-то? Или чтобы я просто знал?

Стена продолжала хранить молчание. Но через несколько секунд — около тридцати, Алексей успел насчитать про себя — она издала звук. Тот самый глухой удар, похожий на сердцебиение. Бум. Бум. Бум. Ритмичный, размеренный.

А потом по штукатурке пробежала рябь, и началась новая сцена.

На этот раз Алексей не испугался. Испуг уступил место холодному, почти профессиональному любопытству. Он сел, скрестив ноги, и приготовился наблюдать, машинально отмечая детали, которые могли бы пригодиться для расследования.

Комната была обставлена иначе. Кровать с металлическими спинками, комод, на комоде — чёрно-белый портрет мужчины в военной форме. Судя по стилю — послевоенные годы. Женщина, пожилая, с усталым, изрезанным морщинами лицом, сидела на стуле и вязала. Рядом на полу лежал свёрток — детское одеяльце. Женщина наклонилась, поправила одеяльце, и Алексей увидел, что это не свёрток, а младенец. Живой, тихий, младенец спал, приоткрыв рот.

Дверь открылась. Вошёл мужчина. Здоровенный, в кожаном пальто, с лицом, которое бывает у людей, привыкших отдавать приказы. Женщина подняла на него глаза, и в её взгляде не было радости. Была покорность и страх.

Мужчина заговорил. Алексей, конечно, не слышал слов, но по жестам понял: он требовал что-то. Женщина отрицательно качала головой, прижимая к себе ребёнка. Мужчина наступал. Он схватил её за руку, вывернул, заставил разжать пальцы. Ребёнок, разбуженный резким движением, заплакал. Но этот плач Алексей тоже не слышал — только видел, как раскрывается крошечный рот и складываются в плаче невидимые губы.

Мужчина выхватил ребёнка. Женщина упала на колени, цепляясь за его пальто. Он отшвырнул её, развернулся и пошёл к выходу. Женщина поползла за ним, волоча ноги, царапая паркет. Но он вышел. Дверь захлопнулась. Она осталась одна, опустив голову на руки.

Сцена померкла.

— Похищение, — прошептал Алексей. — Или… что-то другое. Может быть, отец забирал ребёнка у матери? Но зачем? И почему женщина так убивалась, словно понимала, что больше никогда его не увидит?

Он сделал пометку в блокноте: «Четвёртая сцена — похищение младенца».

Пятая сцена не заставила себя ждать. Светящаяся стена переливалась, как северное сияние, и на этот раз изображение было размытым, нечётким, словно кто-то снимал на плохую камеру, из рук вон плохо.

Двое подростков — мальчик и девочка — сидели на полу, прислонившись к стене. Мальчик держал девочку за руку. Они были одеты не по сезону — в лёгкие куртки, хотя за окнами, судя по сумеркам, стояла глубокая осень. Дети дрожали — не от холода, а от страха. Периодически они оглядывались на дверь, словно ждали, что оттуда кто-то войдёт.

И он вошёл. Алексей не разглядел лица — только силуэт, высокий, сутулый, с чем-то длинным в руке. Подростки вжались в стену, пытаясь стать маленькими, незаметными. Девочка закрыла лицо руками. Силуэт приблизился. Взмах. Длинный предмет сверкнул.

И вдруг всё исчезло — свет, звук, изображение. Стена стала чёрной, как сажа на старой сковороде. Абсолютно чёрной, без единого просвета. И в этой черноте Алексей увидел собственное отражение.

Он сидел на диване, бледный, с растрёпанными волосами, со следами слёз на щеках (он плакал? когда он успел заплакать?). Глаза его были широко раскрыты, и в них читался ужас, который не поддавался описанию.

— Стоп, — сказал он стене. — Я не хочу больше. Хватит на сегодня.

Чернота не рассеялась. Она стала ещё гуще, ещё плотнее, и в ней начали проступать новые очертания. Но не люди, нет. Предметы. Алексей узнал их: собственный ноутбук на столе, собственная чашка с остывшим кофе, собственная зарядка для телефона, воткнутая в розетку. Стена показывала не прошлое. Она показывала настоящее.

Он мог видеть себя со стороны, как будто в комнате была установлена скрытая камера. И в этом зрелище было нечто жуткое, потому что он смотрел на себя, который смотрит на себя, и этот рекурсивный ужас затягивал его в воронку безумия.

А потом стена показала будущее.

Алексей не знал, как он это понял. Может быть, по свету. Свет в видении был другой — более жёлтый, более больничный, неестественный. Острые тени падали на пол. Мебель стояла по-другому — диван был сдвинут к окну, появился новый стол, пластиковый, а на столе — медицинские приборы, капельница, стопка книг в мягких обложках.

На диване лежал человек. Алексей сразу узнал себя — по родимому пятну на шее, которое он ненавидел с детства, и по старой футболке с надписью «Рок-н-ролл жив», которую он надевал только дома. Но человек на диване был старше, лет на десять, на пятнадцать. В его лице проступила болезненная желтизна, губы потрескались, под глазами залегли тени. Он лежал неподвижно, глядя в потолок. Рядом сидела женщина — незнакомая, в белом халате, с медицинской маской на лице. Она держала его за руку и что-то говорила.

Алексей попытался приблизиться к этому образу, но стена словно оттолкнула его — изображение расплылось, покрылось помехами, и вместо будущего снова показалось прошлое, мелькающее с калейдоскопической быстротой.

Он увидел ещё несколько сцен. Драка двух мужчин. Женщина, вешающаяся на поясе от халата, прикреплённом к люстре. Ребёнок, который что-то прячет под половицей. Пожилой человек, перебирающий фотографии и плачущий. Потом — снова пустая комната, долгое, тягучее десятилетия пустоты, когда никто не жил, и стена безмолвствовала, накапливая энергию для следующего жильца.

Алексей потерял счёт времени. Может быть, прошло пять минут, может быть, пять часов. Он сидел, не в силах оторвать взгляд от мелькающих картинок, и каждая новая сцена оставляла на его душе царапину, глубокую, кровоточащую. Он видел смерти, рождения, любовь, предательство, безумие, прощение — всё, что может вместить одна комната в одном доме на протяжении семидесяти лет. И стена запомнила всё. Каждое движение, каждое слово, каждый вздох.

Наконец изображение исчезло. Свет погас. Стена вернулась к своему обычному кремовому цвету. И тогда — впервые за всё время, что Алексей жил здесь — он услышал голос.

Не из стены. Из воздуха. Голос был тихим, хриплым, безликим, как синтезатор речи, но в нём угадывалась интонация живого существа — любопытная, холодная, немного насмешливая.

— Ты видел не всё, — сказал голос. — Но увидишь. В правильном порядке.

Алексей подскочил. Он огляделся, вскочил с дивана, оббежал комнату, заглянул под кровать — никого.

— Кто ты? — спросил он, и голос его прозвучал жалко, как у испуганного подростка.

Ответа не последовало. Только тишина, и в этой тишине он отчётливо понял, что голос принадлежал не человеку и не духу. Он принадлежал самой квартире. Или тому, что в ней жило.

Алексей не лёг больше спать в ту ночь. Он сидел на кухне, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на входную дверь. В руке он сжимал нож. В голове — обрывки увиденных сцен.

Он попытался восстановить хронологию. Видения не были случайными. Они шли в определённом порядке. Сначала — мирные, почти бытовые сцены. Потом — более жестокие. Наконец — убийства, насилие, катастрофы. Как если бы стена перебирала плёнку, отматывая её назад, от беззаботного к трагическому.

Но последняя сцена — с ним самим в будущем, больным, лежащим на диване под капельницей — не укладывалась в эту логику. Потому что она была ещё не завершена. А если стена показывает только то, что уже случилось, то как она могла показать будущее? Или будущее тоже уже случилось, просто он ещё не знает об этом?

В пять утра, когда за окном начало сереть, Алексей встал и подошёл к двери. Он снял ключ с крючка, вставил в замочную скважину, но не повернул. Он стоял и думал, что если сейчас уйдёт, то никогда не узнает, что произойдёт дальше. А если останется, то, возможно, увидит что-то, от чего уже не сможет оправиться.

За дверью, в подъезде, кто-то кашлянул — сосед, наверное, выходил курить. В квартире было тихо. Стены молчали, но Алексей чувствовал, что они ждут. Они всегда ждут.

Он вынул ключ и положил его обратно на крючок.

— Я остаюсь, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Я хочу всё узнать. В правильном порядке.

И стены, если бы они могли улыбаться, наверное, улыбнулись. Потому что новый виток их вечной памяти только начинался. И Алексею предстояло увидеть ещё много сцен — красивых, страшных, бессмысленных и таких, от которых кровь стынет в жилах. Но самая страшная сцена, как он уже подозревал, была его собственной. И она ждала в конце.