2. ПЕРВОЕ СПАСЕНИЕ

По привычки, Тайвер поднимает взор к небу! Ночь залита звездным светом. Здесь, в разреженной атмосфере, мириады звезд не мерцают, а горят холодными, неумолимыми точками. Все это время, Тай выходил сюда, чтобы просто смотреть вверх. Сейчас он видит в них не величие, а бездушные глаза. Бесчисленные, равнодушные зрители, наблюдающие из черного амфитеатра неба. Они не греют. Они только ждут. Наблюдают. Он пропустил закат. Ежедневное зрелище, когда небо на мгновение вспыхивает багрянцем, а затем переливается всеми возможными цветами. Теперь он стоит в их синеватом, мертвом свете.

Вдох. Задержка. Выдох. Густой пар от дыхания тут же застилает стекло шлема, скрывая звезды. Система обогрева работает не в полную силу, дабы сэкономить энергию скафандра.

Он стоит на краю того, что еще вчера было тропой. Его тропой. Протоптанный за месяцы маршрут на запад, к ангару – кратчайший путь в технический отсек и дальше, к энергостанции. Его ежедневная рутинная прогулка. Только от тропы не осталось и следа. Свежий снег намело сугробами в недавнюю метель, в некоторых местах даже глубоко по колено, а то и выше. Но ему было лень чистить его. Теперь же идти будет адски тяжело.

Любоваться звездами времени нет. Он и не любуется. Делает еще один глубокий вдох и решительно шагает вперед. Правая нога проваливается в рыхлую массу по самое бедро. Холод немедленно ощущается даже через слои ткани комбинезона. Терпимо. Он замирает на секунду, затем, ухватившись рукой за колено, с хрустом и чавкающим звуком вытаскивает ногу. Уже потянул мышцу в паху.

– Ну что же, надо поспешить, – говорит он себе, натянутый голос в шлеме оглушает.

– Да, да, поспешить уже давно пора, братец, – отзывается тот же голос, только четче и язвительней, будто доносится откуда-то из-за правого плеча. – Ты же не хочешь окончательно заморозить тут наши яйца? Сделай одолжение.

Тайвер замирает. Потом беззвучно шевелит губами.

– Да заткнись ты уже. Пора прекращать эти разговоры, – бормочет он устало и переносит вес на левую ногу.

Шаг. Можно ли назвать это шагом. Еще шаг. Он вырабатывает ритм, какой-то извращенный танец на выживание: мощный толчок корпусом, рывок вперед, нога втыкается в снег, мгновение провала, борьба за равновесие, выдергивание. Снег теперь не хрустит, а наверняка хлюпает и главное сопротивляется, как густая, холодная глина. Через двадцать шагов дыхание становится хриплым, прерывистым. В шлеме пахнет собственным потом и страхом.

Сорок метров. От купола до ангара. Между опорами старых солнечных панелей, похожими на сломанные ребра гиганта.

Шлем показывает отчет времени с момента выхода:

05:09:17:056

Прошло уже пять минут с момента выхода. Он поднимает голову, с трудом фокусируясь на темном прямоугольнике ворот вдалеке. Пройдена едва ли треть. Значит, на весь путь у него всего пятнадцать, может, двадцать минут. В запасе останется полчаса. Полчаса, это уже что-то.

Он пытается ускориться, переходя на короткие, частые шажки. Бедра и икры горят огнем, будто их налили раскаленным свинцом. Каждый шаг, это теперь не просто рывок, а надрыв.

– Почему, вот скажи мне, ну почему я был таким кретином и не расчистил периметр после прошлой метели? – выдыхает он, обращаясь к пустоте, и пар снова заволакивает стекло.

– Потому что было плевать, – тут же, без задержки, парирует голос за плечом. – Скучно, братец. Однообразно. Плевать, вот и все. А теперь получай.

Тайвер не спорит. Энергии хватает только на то, чтобы тащить себя вперед, вытягивая ноги из снежной трясины. Единственная мысль, хотя бы не провалиться глубже, под самую грудь, становится навязчивой.

Кажется, прошла вечность. Вот, наконец, широкие ворота ангара. Гигантские черные створки врезаются в снежный склон, похожие на вход в склеп. Он, почти падая, добирается до контрольной панели. Экран темный, мертвый. Как и предполагалось, компьютер, экономя последние проценты энергии, и здесь перевел все на ручное управление.

– Разумная хуйня, – хрипит Тайвер, отплевывая собственный назойливый волос, пойманный наконец языком.

Он плетется вдоль стены к боковой технологической панели. Пальцы в толстенных перчатках с трудом нащупывают замок, щелкают тумблером. Из ниши он выдергивает длинную, обледеневшую рукоять механического привода. Весит она будто тонну. Закидывает ее в паз над головой, встает в устойчивую позу и начинает крутить.

Рычаг поддается со скрежетом, гулом и лязгом храпового механизма. Каждый полный оборот – это отдельное усилие всего тела. Он начинает считать, чтобы не сойти с ума. Десять. Пятнадцать. В плечах, спине и предплечьях возникает знакомое, тугое, почти болезненное напряжение. Суставы хрустят. Двадцать пять. Между створками зияет щель. Сначала в палец, потом в ладонь, наконец по пояс. Пот стекает по спине.

– Достаточно, – говорит он себе и бросает рукоять.

Он разворачивается боком, втягивает живот и протискивается в щель. Баллон жизнеобеспечения цепляется о кромку двери с визгом, заставляя его вздрогнуть.

Внутри.

Внутри ангара абсолютная темнота и тишина, настолько густые, что кажется, можно их пощупать. Даже звездного света нет. Только тусклое, зеленое свечение индикаторов скафандра. Он щелкает переключателем на шлеме. Яркий луч фонаря разбивает темноту, выхватывая из небытия пустое, громадное пространство, запыленные балки, призрачные тени от забытого оборудования.

Он почти бежит к дальней стене, к маленькой обособленной двери в бронированной стене. Шлюзовая камера. Ручка – прямой, толстый рычаг, вмурованный в металл. Он хватается за него обеими руками, упирается ногой в косяк, чтобы создать противовес, и дергает на себя изо всех сил. Раздается резкий скрип, затем глухой металлический удар. Механизм сдвинулся с мертвой точки.

Он втискивается внутрь тесной камеры, нащупывает в полной темноте внутреннюю створку и захлопывает ее за собой. Щелчок механического замка звучит в тишине оглушительно громко, как выстрел.

Теперь очередь рукояти выравнивания давления. Он находит ее, обхватывает. Вращает. Медленно, равномерно. Слышится прерывистое шипение и скрежет шестерен. Воздух заполняет крошечное помещение неохотно, с тягучим, ленивым звуком, будто станция тяжело вздыхает. Он смотрит на манометр на стене, освещенный лучом своего фонаря. Стрелка ползет мучительно медленно. Проходит две полные минуты, прежде чем индикатор на его шлеме зеленеет: давление есть.

Вторая дверь открывается легче, с негромким стоном. Проталкиваясь в следующий отсек, он отстегивает шлем и чувствует, как давление в ушах меняется.

Наконец он в техотсеке. Воздух здесь тяжелый, пахнет озоном, пылью, холодным металлом и чем-то еще, сладковатым, как старая изоляция. Где-то глубоко под решетчатым полом, в самом чреве станции, монотонно, как сердце, гудит что-то массивное. Он один, но ощущение такое, будто его рассматривают. Со всех сторон.

– Скафандр, – говорит он, и его собственный голос слегка дрожит от напряжения. – Выведи на основной дисплей схему подключения запасного генератора. Сейчас.

На внутренней стороне стекла шлема вспыхивает голограмма: сложный лабиринт цветных линий, блоков, маркировок. Все это он выучил наизусть еще год назад. Но сейчас все эти схемы кажутся чужими, запутанными, а слова, словно и не похожи на родной Синтак. Он моргает, заставляя мозг сфокусироваться.

– Угу. Ясно, – бормочет он больше для успокоения и двигается вглубь отсека. Ноги, помня маршрут лучше сознания, сами несут его мимо рядов щитков и панелей.

Всего-то и делов. Перекинуть кабель А в слот Б. Отключить основную шину. Включить резервную. Действовать строго по порядку. Все просто.

Он входит в энергоблок. Температура здесь еще ниже. Воздух обжигающе холодный. Он включает дополнительный фонарь на плече. Теперь два ярких луча мечутся по комнате, выхватывая из мрака ряды серых, покрытых инеем шкафов, толстые жгуты проводов в потрескавшейся обмотке, потертые таблички с обозначениями.

Так. Вот главный распределительный щит. Серый, массивный, похожий на надгробие. Он пальцами, одеревеневшими от холода, открывает откидную дверцу. Металл щитка настолько холодный, что боль от прикосновения проникает даже сквозь перчатку. Внутри видит массивный красный рычаг:

ОБЩЕЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ

Он заблокирован предохранительной чекой из желтого пластика.

Глубокий, дрожащий вдох, наполненный запахом страха и пыли. Пальцы находят чеку, сжимают. Он выдергивает ее одним резким движением. Пластиковая чека падает на металлический пол с тихим, но отчетливым звоном, который кажется невероятно громким в этой тишине.

– Давай же, – шепчет Тайвер. Крошечная искра надежды должна перебороть его усталость, отчаяние и злость.

Он обхватывает холодную рукоять красного рычага обеими руками, расставляет ноги пошире, вжимается плечом в шкаф для упора и дергает на себя, вкладывая в движение вес всего своего измученного тела.

Раздается громкий, решительный ЩЕЛК.

И все замирает.

Гул под полом, этот постоянный, почти незаметный фон его существования, обрывается на полуслове, будто ему перерезали горло. Панели индикаторов на стенах гаснут мгновенно, одна за другой, как закрывающиеся глаза. Свет от аварийных фонарей на потолке гаснет чуть медленнее, нехотя, мигая в последний раз: один… другой… третий…

Затем наступает полная, абсолютная, всепоглощающая темнота.

И тишина. Не та, что была снаружи. А внутренняя, статичная, мертвая. В ушах звенит от этой внезапной, оглушительной тишины, гулче любого звука.

Он остается стоять посреди помещения, не двигаясь, затаив дыхание. В груди колотится сердце.

Единственный источник света во всем мире теперь его собственный фонарь на шлеме, вырезающий из непроглядного мрака лишь маленький, дрожащий круг прямо перед ним. Все остальное – пространство, станция, мир – бесследно исчезло.

Тишина после щелчка рычага становится такой абсолютной, что в ушах звенит. И в этом звоне, в этой густой, мертвой темноте техотсека, возникает другой звук.

Ровное, спокойное, детское дыхание.

Темнота вдруг становится другой. Уже не враждебной, а теплой и сонной. В комнате пахнет пластиком, тканевой обивкой и сладким потом. Синеватый свет от огромного рекламного экрана на стене соседнего здания на станции «ТИХАЯ» пробивается в крохотное окно детской комнатки, падает полосой на пластиковый пол и на скрюченную спину мальчишки в пижаме с разноцветными пиксельными динозаврами.

Мальчишка сидит на корточках, вжавшись спиной в край нижней койки. Колени подтянуты к самому подбородку, руки обхватывают голени. Он не спит. Не шевелится. Его взгляд прикован к верхней полке, к бугорку под одеялом, откуда доносится это ровное, безмятежное дыхание.

За стеной на кухне по-прежнему тихо. Мама тоже еще не проснулась и не готовит завтрак. Где-то далеко, в недрах станции, постукивают насосы. Весь их мир, эта маленькая комнатка в гигантском городе-корабле, спит.

А он ждет.

Это самый важный момент сола. Все остальное – еда, игры, мультфильмы на том самом экране, даже мамины объятия – просто фон жизни, пауза, заполнение времени. Настоящее начинается вот с этого момента: с первого шевеления под одеялом, с первого сонного вздоха. Тогда-то новый сол и обретает смысл. Только тогда Тай перестает быть один.

Он сидит и впитывает каждый звук, каждое движение воздуха от того дыхания. Боится пошевелиться, чтобы не спугнуть. Ждет с таким напряжением, что живот сводит сладкой, щемящей судорогой. Только, кто он в этой темноте? Тот, который ждет? Или тот, который, притворяясь спящим, чувствует на себе этот голодный, преданный взгляд в спину? Мысли слишком сложные, слишком путаные. Есть только острое, всепоглощающее, болезненное чувство. Любовь? Да. Но такая, от которой некуда деться. Которая, как воздух в этой комнате. Без нее задыхаешься.

Луч фонаря на шлеме Тайвера дергается, освещает потолок. Он коротко, как от удара в солнечное сплетение, ахает и отшатывается, ударяясь спиной о холодный край распределительного щита. Боль, смешиваясь с паникой, пронзает позвоночник. Тай стоит, тяжело и шумно дыша в мертвой тишине, чувствует, как по его щекам катятся горячие, соленые струи. Не детские слезы. Слезы взрослого, запертого в той самой темной комнате.

Голос срывается с губ сам, хриплый и сломанный, обращенный не в пустоту техотсека, а в ту, другую темноту:

– И кто… – шепчет он. – Кто из нас… кого ждал?

Тепло. Вот, что он чувствует первым. Теплый, сухой воздух из вентиляции над головой обдувает его мокрый затылок, и Тайвер вздрагивает, как от прикосновения. Затем ровный и знакомый звук. Это низкий гул основного контура, который он не слышал уже почти… час. Он стоит, прислонившись к холодному корпусу распределительного щита, и чувствует, как дрожь в коленях постепенно стихает, сменяясь глубокой, ноющей усталостью во всех мышцах. Он сделал это.

– Живем, братец, – выдыхает он, и его голос в пустом энергоблоке звучит сипло, непривычно громко.

Он отталкивается от щита, подбирает с пола валяющуюся желтую чеку предохранителя, сжимает ее в кулаке почти до боли и идет назад, в техотсек. Его шаги теперь звучные, уверенные, с четким эхом, и этот простой звук отдается в его груди странной, щемящей радостью. Всего меньше часа назад тишина была его врагом. Теперь эхо стало доказательством того, что он жив, что пространство снова подчинено привычной структуре.

Белый свет ламп кажется ослепительным, почти, мать его, агрессивным. Он щурится, но не отворачивается, впивается в него взглядом, как в доказательство собственной победы. Этот свет, который он тысячу раз проклинал за безжизненную стерильность, сейчас отдает теплом, порядком и безопасностью. Он идет по коридору, и каждая знакомая трещинка на панели, каждый скрип половицы под ногой, больше не декорации его тюрьмы, а детали спасенного мира, которые он сейчас, впервые, замечает по-настоящему. Дыхание дается легче, словно сам воздух стал чище и гуще от того, что его качают работающие насосы, а не умирающие батареи.

В аппаратной все залито светом. Как раньше. Все экраны терминалов горят. Он обыденно падает в кресло оператора, и мягкое сиденье принимает его вес с привычным шелестом. Перед ним главный монитор, на нем уже мигает значок ожидания. Станция просыпается, проводит самодиагностику. Тайвер проводит ладонью по лицу, чувствует под пальцами соленую корку пота и пыли.

– Ладно, красавчик, – бормочет он, наклоняясь к экрану. Голос должен быть твердым. Командным. – Компьютер. Дай полный отчет. Что за хрень тут произошла? Произведи анализ ущерба. Давай все, что есть.

Он откидывается на спинку, закрывает глаза на секунду, слушая, как система загружает данные. В ушах до сих пор звенит от недавней тишины.