Глава 4

В январе Дамьен заболела. Ее изнуряли приступы кашля, такие мучительные, что по лестницам она теперь ходила медленно и с одышкой.

– У меня матушка от этого и умерла, – вспоминала она. – Так кашляла, бедная, что дышать не могла толком, да и ходила с трудом, но все равно рвалась в поле работать. И однажды по дороге рухнула замертво. Мы с братом потом сами несли ее тело домой.

– Но мы‐то не в полях, – напомнила я.

– Брату шесть лет было, а мне еще и восьми не исполнилось. А через два года я попала в этот дом.

– Где и останешься, – заверила я ее. – И непременно поправишься.

Но Дамьен без конца воображала картины собственной смерти. Бедная женщина! Не успел до конца пройти кашель, как случилась новая напасть: у нее треснул зуб, да так, что няня вскрикнула от боли. Случались дни, когда она не могла подняться с постели и горестно приговаривала:

– Нет, нельзя мне умирать, пока я тебя не пристроила замуж, а там уж можно и на покой.

– Что ж, тогда я, пожалуй, лучше в девах останусь, – парировала я.

Теперь я меньше думала о себе и больше – о болеющей няне. Я счищала с окна тоненькую ледяную корку, которая образовывалась на внутренней стороне, кормила Дамьен бульоном, читала ей главу про Артемисию из книги про славных женщин, чтобы отвлечь от зубной боли: «Царица сия так сильно любила своего мужа, царя Мавсола, что после его смерти возвела для него пышную гробницу. С той поры все богатые усыпальницы зовутся в память о нем мавзолеями».

– Неужто это и впрямь в книжке написано? – изумилась няня.

– Ну конечно.

– Ты так бойко читаешь, будто от себя говоришь, – похвалила она, а потом поспешно предостерегла: – Только смотри не зазнайся. Не возгордись.

– А что, разве знания непременно приводят к зазнайству и гордыне? – поинтересовалась я.

– Не надо меня на слове ловить, – устало отмахнулась няня.

Мне стало стыдно за ехидный вопрос, и я решила загладить вину чтением новой истории – о царице Эсфирь, прославившейся красотой и смирением.

– Пусть она будет тебе примером, – сказала Дамьен.

Юноша, которого раньше прочили мне в супруги, уже успел жениться, но Дамьен свято верила, что найдется другой и что опекун отдаст мне наследство и я буду невестой с богатым приданым. Потому‐то она и молилась, чтобы Господь даровал Робервалю здравие и богатство, причем с таким жаром, словно речь шла не о его благополучии, а о нашем. Впрочем, если подумать, ровно так оно и было.

Пока Дамьен лежала в постели с зубной болью, я без конца высматривала опекуна, часами простаивая у окна, но он никак не появлялся. Так прошло много томительных дней. А когда я наконец увидела темный силуэт всадника, спешащего к замку, я глазам своим не поверила.

– К нам едет какой‐то мужчина! – крикнула я Клэр.

– Где, где? – Подруга тоже подбежала к окну. Затаив дыхание, мы смотрели, как путник в длинном плаще и на черном коне в сопровождении еще двух всадников приближается к моему поместью.

– Рановато, – сказала Дамьен, приподняв голову над подушкой.

– Это точно он, иначе и быть не может, – заверила я.

Вечером того же дня мадам Д’Артуа пообщалась с прислугой и выяснила, что Роберваль действительно прибыл в замок вместе со слугой и секретарем.

А это значило одно: пора готовиться. Наверняка он вернулся из плавания с богатствами, рассудила я, и выплатит арендаторам долг, после чего замок вернется ко мне.

– Помоги мне одеться, – попросила я Клэр.

– Но вас ведь пока не приглашали, – мягко напомнила мадам Д’Артуа.

– Да, наряжаться до приглашения – плохая примета, – подхватила Дамьен.

Но я их не слушала.

– Надо приготовиться заранее, – сказала я Клэр.

Она молча помогла мне заплести волосы и надеть серое платье, расшитое серебром, – красивое, но поношенное, как и прочие мои наряды. Денег на новую одежду опекун давно не выдавал.

– Так, тут у нас несколько пятнышек, – определила Клэр, расправляя серебристые рукава. – Но я подверну и подколю ткань, никто ничего и не заметит.

Когда она закончила с работой, я напряженно замерла посреди комнаты. Мне страшно было даже руку поднять или присесть – вдруг рукава распустятся или помнутся юбки? Так я и стояла столбом под причитания Дамьен.

– А если он вообще тебя не позовет? – сокрушалась она.

Но страхи не оправдались. Вскоре к нам явилась служанка в компании гонца по имени Анри. У него было мясистое лицо, черные глаза и кустистые брови, сросшиеся в одну линию. Он носил дорогую ливрею, точно кучер богатого дворянина, но под тканью угадывались внушительные мышцы, а руки выглядели такими большими, что впору на каменоломне работать.

– Хозяин вас зовет, – сообщил он.

Это нехитрое приглашение привело меня в огромный восторг. Едва помощник опекуна ушел, я обратилась к няне:

– Вот видишь! Не зря я заранее готовилась.

– Как же ты туда пойдешь без меня? – спросила Дамьен.

– Я могу ее сопроводить, – вызвалась мадам Д’Артуа.

– До чего все это некстати, – простонала моя бедная няня, уверенная, что без нее я непременно наломаю дров.

– Буду вести себя как подобает, – пообещала я.

– Главное – ни в чем его не упрекай и не жалуйся, – предостерегла няня. – Ты не представляешь…

– Представляю, – возразила я, ведь перед ней была уже не та маленькая и глупая девочка, что раньше.

– Будь тиха и спокойна. Ничего не ожидай, – посоветовала она.

Последнее замечание меня разозлило.

– Нет уж, ожидать я буду, даже если прямо ничего не скажу.

– Тогда он по глазам все поймет, – с благоговейным ужасом прошептала Дамьен.

– Именно. Поймет по моим глазам, что я намерена жить так, как того заслуживаю!

– Ты ничего не понимаешь. – Няня поймала меня за руку. – А я не в силах тебе помочь.

– Тебе надо отдохнуть, – сказала я. – Отпусти меня.

– Посмотри на свои рукава!

– Клэр спрятала пятна.

– Допустим, но края пообтрепались. Это нехорошо.

– Что ж, надеюсь, Роберваль даст нам денег на новую одежду.

– Если явишься к нему в таком виде, он может вообще ничего не дать.

– Почему же? Пусть знает, в чем я нуждаюсь.

– Нет-нет, – запротестовала Дамьен. – Он ведь дает не то, в чем ты нуждаешься, а то, чего заслуживаешь.

– То есть, чтобы заслужить новый наряд, надо в новом же и прийти? – съязвила я.

– Боже милостивый… – Няня устало опустилась на подушки.

– Я ничего оскорбительного не скажу, – пообещала я. – По доброй воле, во всяком случае.

Клэр прикрыла рот рукой. Я не сразу догадалась, что она тайком посмеивается.

– Клэр! – воскликнула я. Надо же, мне удалось пошатнуть ее извечную сдержанность!

А вот мадам Д’Артуа сохраняла полную невозмутимость. Переодевшись в черное платье, она ждала меня у дверей, точно плакальщица.

– Я буду осторожна, – пообещала я Дамьен, прежде чем выйти вместе с учительницей в коридор.

– С Богом! – крикнула мне вдогонку пожилая няня, точно я отправлялась в далекое путешествие.

По лестнице я спускалась с нарастающей тревогой, а когда мы пересекли галерею и вошли в большой зал, сердце бешено заколотилось в груди. На лице же мадам Д’Артуа не дрогнул ни один мускул.

Роберваль восседал за тем же огромным столом, а рядом, за столом поменьше, сидел его секретарь – тот же, что и в прошлый раз, со светлыми волосами и карими глазами. Я подошла к ним поближе, а мадам Д’Артуа скромно встала в стороне.

– Кузина! – поприветствовал меня Роберваль. На пальце у него поблескивало золотое кольцо с печаткой, а на шее белел накрахмаленный воротник. Переносной кабинетец с колоннами стоял от опекуна по правую руку, но сегодня на столе не было привычных книг и графина с вином. Я вспомнила, что Роберваль потерял в море целое состояние. Подумала о Клэр, которой пришлось наблюдать воочию, как ее дом выставляют на аукцион после смерти отца, как толпа незнакомцев вламывается к ним, чтобы описать и подсчитать каждый предмет, включая льняные простыни, булавки, книги, драгоценности, стулья, печь.

– Подойди ближе, не бойся, – продолжал Роберваль. – Напомни-ка, когда мы в последний раз виделись?

– Два года назад, мой господин.

– А сейчас тебе, стало быть, пятнадцать.

– Да, – ответила я, обрадовавшись, что он помнит мой возраст. Выходит, опекун не забыл обо мне.

– Что ж, ты уже не ребенок, а юная девушка, и нам надо обдумать дальнейшие шаги.

Я опустила взгляд на свои истрепавшиеся рукава. Не зазнайся. Не возгордись.

– Я тебя тут не брошу, – заявил Роберваль.

Эти слова стали как живительный весенний бриз, когда ждешь беспощадного зимнего ветра. Выходит, дела у него пошли в гору, рассудила я, и он найдет мне жениха! Мне живо представились изумрудные поля, на которых резвятся лошади, – наши с мужем общие земли, объединенные после свадьбы, – мой супруг, добрый, благородный и состоятельный, наши румяные ребятишки, играющие в саду, а неподалеку от них – Клэр с матушкой на прогулке и Дамьен, решившая понежиться в лучах солнца. На несколько сладостных мгновений жизнь показалась беспечным летним днем, но тут опекун снова заговорил.

– Ты уже взрослая и поедешь со мной.

Я потрясенно уставилась на него. С ним? А где я буду жить? Какие обязанности лягут мне на плечи? Неужели он, холостой мужчина, который по меньшей мере раз в год уезжает в путешествия, решил сделать из меня служанку? Интересно, я буду жить отдельно и самостоятельно или сопровождать его при дворе? И как будет подано мое присутствие: я останусь его подопечной или он возьмет меня в жены?

– Господин… – начала я. Ни Клэр, ни Дамьен не осмелились бы говорить с опекуном в таком тоне, вот только мне было не до дипломатии: отстаивать мне нечего, обсуждать тоже. – Это ведь мой родной дом. Я не знаю другого.

Опекун откинулся на спинку стула и с любопытством взглянул на меня. Моя дерзость его не оскорбила, но пробудила в нем интерес, точно ему показали зверушку, наделенную даром речи. Он улыбнулся, будто бы даже обрадованный моим отчаянием, и добродушно ответил:

– Ну что ж, раз другого не знаешь, пришла пора узнать.

Тише, сказала я себе. Стой смирно. Не плачь. Ни о чем не моли, сперва надо выяснить, что именно он задумал.

– Это ваше окончательное решение?

– Разумеется. Ты поедешь в Ла-Рошель.

Уловив в его тоне нетерпение, я смиренно опустила голову.

– Могу я узнать, когда состоится переезд?

– Когда я пришлю за тобой, – ответил опекун.

Я быстро обдумала его слова. Получается, от меня не требуют, чтобы я сию же секунду бежала собирать вещи. «Когда я пришлю за тобой» – значит, вскоре он снова отправится в путешествие.

– Я молю об одном, – робко начала я. Роберваль не стал перебивать, а только выжидающе на меня посмотрел. – Разрешите мне взять с собой старушку-няню и учительницу, – я кивнула на мадам Д’Артуа. – И ее дочь. Мы с ней очень сдружились.

– Хорошо, но только на время, – ответил Роберваль.

Я опустилась в глубоком реверансе. Опекун отвел взгляд, не кивнув мне и не поклонившись, и завел разговор с секретарем. Пока Роберваль отдавал распоряжения, я не двигалась с места. Мадам Д’Артуа тихо ждала меня у дверей.

Неужели он готов отпустить нас вот так, без подарка? Что это, забывчивость или знак немилости? Этого я не знала – и вряд ли стоило угадывать. Лучше всего было просто уйти, но я упрямо не сдавалась.

– Что такое? – рявкнул Роберваль. – Что еще тебе нужно?

«Ничего». Именно так прозвучал бы верный ответ: «Ничего, благодарю». Но я пошла другим путем.

– Деньги, – отчеканила я хриплым, оскорбленным голосом.

Мадам Д’Артуа встревоженно переступила с ноги на ногу. Говорить о деньгах вслух – настоящий позор. Это неприлично. Вульгарно. Ну а чем мне платить слугам за дрова и сносную еду? На что купить новую одежду?

– Значит, тебе нужны средства, – медленно произнес опекун.

– Больше за меня ходатайствовать некому.

Он мог бы выгнать меня из зала, но не стал. А мог бы осыпать упреками, но в итоге только рассмеялся, потом повернулся к секретарю и взял у того кошелек.

– Лови, – скомандовал опекун и запустил подарок в воздух.

Я вскинула руку, расставив пальцы пошире. Мадам Д’Артуа ахнула. Секретарь привстал из-за стола. Даже Роберваль – и тот удивленно вскинул брови, когда я ловко поймала мешочек с монетами.