Юавлыны

Скверный след тянулся через весь континент, и по пути они не встречали ничего, кроме опустошения и разрухи; бессмысленная и кровавая война поглотила эти земли, утопив их в крови, и даже Кимӧ порой неприязненно осматривался, но ничего не комментировал. Они вовсе мало разговаривали: в основном перебрасывались короткими фразами, когда договаривались о дежурстве и о приготовлении пищи или когда обсуждали маршрут, но больше он не лез в её душу, а Авья и не давала особенно повода, старательно отмалчиваясь. Если бы кто знал, с кем она откровенничала, то точно из всякого приличного общества бы погнали – но разве она уже не перестала быть вхожа в людские общины, кроме как совсем отчаявшиеся? Нигде её всё равно никто не ждал.

Над ними нависло вечно серое, уныло плаксивое небо, готовое вот-вот разразиться не то кровавым, не то кислотным дождём, и ни разу за всё время, что они шли, бесконечно брели, нескончаемо стремились, не выглянуло солнце, будто его пожрала некая злобная космическая сущность, алчущая и голодная; и земля уныло вздыхала под каждым шагом. Мимо пролегали выжженные поля, на каких уже никогда не заколосится золотая пшеница: засыпанные пеплом и солью, умытые кровью и слезами, гнилые смрадной, разложившейся до белых костей плотью, эти поля словно потеряли искру жизни и творения, то самое что-то, что порождало жизнь и препятствовало смерти. Казалось, весь этот мир пропитался скверной настолько, что больше не мог созидать, и эту печальную планету оставалось лишь предать очищающему пламени и навсегда забыть, дабы больше ничья нога здесь не ступила ненароком.

Вот истлевала изодранная войной деревенька, у которой Кимӧ замер на несколько мгновений, но после, не говоря ни слова, побрёл дальше; даже не обернулся на Авью, чтобы убедиться, что она не отстала, разве что как-то сжался, втянул голову в плечи, будто увидел нечто важное и родное. На взгляд же Авьи, деревня как деревня: она много разрухи повидала в других мирах, а здесь даже не гнили мертвецы и не пахло пакостно старой плотью, как если бы все жители просто исчезли в один день. Прохудились крыши, слепо таращились окна с отвалившимися ставнями; а если где ставни и остались, то мерно хлопали в такт дуновениям морозистого ветра, от которого по коже шёл гадкий озноб. Покосились заборы, а где-то их и вовсе вырвало с корнем; на дорогах остались телеги, ныне побитые и поломанные, и в них давно в пыль обратились редька, репа и айка знает, что ещё могли тут выращивать. Не каркали чёрные пернатые падальщики, никто не стонал и не ревел – и только поросли мхами и лишайниками покинутые жилища.

Магический след привёл их в топи.

Поросшее омертвевшими соснами болото встретило их гулким уханьем совы; а стоило углубиться, пройдя едва с десяток шагов, как в нос ударило тяжёлое зловоние, настолько мерзкое, что Авью замутило, и она прикрыла рот ладонью, только бы не вывернуться наизнанку. Не сговариваясь, они двинулись на источник запаха и натолкнулись на открытый могильник, если это вовсе можно так назвать; в сырой трясине плавали тела – и зелёные от мха скелеты, и ещё обвитые остатками плоти мертвецы, и совсем чёрные мумии, чьи головы торчали из недр болота, и свежие тела, на которых жадно гнездились жирные гудящие мухи. В глаза бросилась девица в белом одеянии с золотыми мокрыми волосами, раскинувшимися, подобно солнечным лучам, вокруг её головы. Бездыханная, она плыла по воде к ним, подгоняемая слабым течением ещё не заросшего с концами озера, а в её глазницах суетливо копошились вертлявые толстые личинки мух.

Авья скривилась, но не отвернулась – лишь проследила, как медленно и печально тело попало в капкан ила близ бережка.

– Здесь что-то происходит прямо сейчас, – проговорила Авья. – Где-то в глубине болот творится магия, но я не могу понять, есть ли среди колдующих Юавлыны. След похож на её, но… как будто изменён. Я бы на твоём месте не надеялась увидеть её сейчас.

Кимӧ кивнул:

– Понимаю. Но есть смысл уничтожить то, что там скрывается. Чем бы оно ни было, оно явно не достойно жить.

Авья согласилась. Чем меньше сомнительных культистов существовало на просторах миров, тем всем проще жилось, кроме, разумеется, этих самых культистов, но не то чтобы Авью интересовало их мнение.

Чем глубже они заходили, тем темнее и запутаннее становилось болото, тем старательнее цеплялись вывернутые корнями наружу пни за ноги, тем звонче громыхали мухи и комары, тем ядовитее, казалось, становился навязчивый мелкий дождь, резавший по глазам. В какой-то момент вонь сделалась настолько нестерпимой даже для Авьи, что она сплюнула кислую рвотную желчь, мгновенно сжавшую горло, и тут же прополоскала рот чистой водой из фляги. От местной магии даже кружилась голова; и что-то Авье подсказывало, что совсем скоро они увидят нечто такое, чего ей не доводилось видеть прежде нигде из всех иных миров.

Их шаги стали аккуратнее, и вдруг Кимӧ подхватил Авью и посадил к себе на спину: красться бесшумно из них двоих умел только он. Обхватив его плечи покрепче, Авья обратилась во слух и вскоре расслышала отдалённые песнопения. Она не смогла разобрать ни слова, но всё-таки – всё-таки покрылась мурашками; какая бы магия там ни творилась, но чем скорее они прервут её, тем лучше.

Густая, как бульон, вода хлюпала вокруг его бёдер, и с каждым шагом из трясины всплывали новые головы – не все разложившиеся до костей, не все обезображенные мхом и мухами. Некоторые даже сохранили черты лиц: раскрытые рты с обломками зубов, глазницы, полные мутной жижи, пряди волос, спутанные в тёмные водоросли. Одна, совсем юная, с кожей, будто восковой куклы, медленно повернулась вслед за ними, будто пыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь булькающий хрип. Авья не отвела взгляд. Она знала: это не призраки. Это – материальные физические остатки, к которым можно прикоснуться без страха и в которых не осталось ни искорки живого. Остатки тех, кого принесли в жертву не ради силы, а ради наслаждения болью.

И всё же хорошо, что ей не пришлось ступать в эту мерзость самой. Кимӧ нес её, крепко прижав её ноги к бокам, и его плечи под её руками оказались неожиданно тёплыми, особенно на фоне ледяной тины. Под ней – мерзость, вокруг – вонь и смрад, над головой – ни звёзд, ни луны, только чёрная пелена, будто сама реальность здесь истончилась до дыр. Но его шаги были уверенными. Он не спотыкался, не вздрагивал, не шарахался от всплывающих черепов – он шёл, как будто знал каждую яму, каждый корень, каждую ловушку этого болота. И в этом была странная, почти неприличная надёжность; и в этот момент, когда её пальцы впивались в его плечи, она не хотела, чтобы это закончилось. Вопреки всему на свете ей было хорошо.

Наконец, Кимӧ замер.

Авья ощутила, как он напрягся – не от страха, а от охотничьего сосредоточения. Он не издал ни звука, но его голова чуть склонилась вперёд, будто уловив не звук, а вибрацию – ту самую, что исходит от свежесотворённой скверны, ещё не остывшей, но уже дышащей; и тогда она приметила впереди дрожащий свет – мерцающие точки, холодные и жёлто-зелёные, как гнилостное сияние грибов на трупе. Они плясали впереди, за завесой мёртвых сосен, чьи ветви костлявыми пальцами тянулись к земле. Между стволов мелькнула человеческая фигура – в длинном плаще, с посохом, спиной к ним. Человек стоял неподвижно у края круглого бассейна, выложенного не камнем, а обломками черепов и рёбер, скреплённых густой, липкой слизью, о происхождении которой оставалось только догадываться.