Сотни голосов ударили в её сознание – не лишённые смысла крики, а целые жизни, разорванные на клочки, впаянные в плоть и сущность одержимого. Дети, старики, воины, колдуны – все они были там, внутри, и все они молили о конце, о смерти, о забвении, ибо больше не могли выносить омерзительного и противоестественного существования. Это было не её вторжение – это было похоже на погребение заживо. Каждый крик – как гвоздь в череп, каждая мольба – как нож в сердце; и она тоже хотела закричать, но не смогла: её собственный голос утонул в визге гибнущих душ. И сквозь этот гомон, сквозь какофонический хор страданий, прозвучал один умоляющий голос – чистый, почти человеческий:

– Убей меня.

Она поняла его. Осмыслила.

То был голос самого человеколося – того, кем он был до того, как его извратили в сосуд для мрака забавы ради. Не аддзысь, не сьӧд-тöдысь, не предатель – просто человек, шаман, целитель, живший в единении и гармонии с лесом и людьми, всегда приходивший на помощь, едва позовут, и не ожидавший ничего взамен, ибо в том его суть и страшная горечь – не сумевший уйти, когда нуждались и плакали, а потому попавший в ловушку. Его разум ещё не стёрся полностью и держался за последний осколок себя.

Порченный отшвырнул Кимӧ в сторону, как тряпичную куклу; он ударился о ствол обугленного дерева и рухнул на колени, хрипя, с разорванным крыло, но встал вновь – и плюнул кровавыми лезвиями, но человеколось отмахнулся от них, словно вовсе не заметил даже.

Авья не достала Вундан, не произнесла заклинания и не наложила печати – она просто вошла в его разум, не закрытый никакими вратами; вошла не как врач и не как палач, а как та, кто понял боль. Она увидела всё: как его привязали к камню под луной, как Юавлыны впивалась в его плоть не ножом, а заклятием, как повзьӧм-айка вполз в него через глаза, как духи, которых он когда-то призывал с благоговением, теперь рвали его изнутри, не даруя ни сна, ни покоя, ни даже забвения.

– Убей меня, – повторил голос. – Умоляю.

Авья протянула руку – и ударила по его разуму, разбив его на миллиарды осколков. Она не убила его. Она разрушила то, что осталось от него – не в ярости, не в гневе, не в триумфе, а с той же нежностью, с какой ломают шею умирающему зверю, чтобы тот не мучился. Она взяла его сущность – всё, что в нём ещё было нечто, и обратила в ничто. Удар отдался в ней самой – как если бы она ломала собственные кости, выдирая из себя то, что связывало их в единое целое. На миг Авье почудилось, что её сущность начинает крошиться вместе с его, и она запаниковала, но не остановилась, пока человеколось не застыл.

Его рога потемнели углём и рассыпались в прах. Его кожа пошла трещинами, будто высохшая глина. Его глазницы погасли. И тело рухнуло – не как падает труп, а как рушится дом, из которого выдрали всё: стены, полы, крышу, душу. Осталась лишь груда пепла и костей, не достойная даже имени. Из пепла взвились сотни, если не тысячи, прозрачных силуэтов – и, не издав ни звука, растворились в воздухе, точно и не бывало. Они не поблагодарили словами, но в этом исчезновении была высшая благодарность: их свобода облегчила ношу Авьи.

Всё было кончено.

Кимӧ смотрел на неё не с благодарностью – с изумлением.

Авья не двинулась с места, пока не перестала дрожать земля под ногами. Пепел ещё курился, будто душа не спешила покидать останки, и ветер, что до этого молчал, завыл – не по-звериному, а по-человечески, с тоской и болью. Она опустилась на колени, не заботясь о грязи и пепле, и расстегнула сумку.

Сначала – огонь.

Она выложила круг из сушёных веток тацитума лекарственного, сабессы болотной и эгеры лесной – тех, что очищают не тело, а душу. Затем положила в центр пучок сабессы гигантской, связанной нитью из лебяжьего пуха, – чтобы дух не блуждал, а знал: его ждут. Из кармана платья достала три щепотки серой земли с могилы великого провидца, что хранила как святыню, и рассыпала вокруг костра. Эта земля помнила голоса ушедших – и примет нового.

Кимӧ стоял в стороне, не мешая, не дыша. Он видел, как Авья, не колеблясь, провела серпом по ладони – не глубоко, но достаточно, чтобы кровь упала на пепел. Капли зашипели, будто дотронулись до раскалённого железа.

– Ты был человеком, – прошептала Авья на языке племени пемытов, на котором молились только в самые тяжкие часы. – Ты был шаманом. Ты был целителем. Ты не просил стать сосудом для мрака. Прими мой кровавый дар – не как жертву, а как знак: я помню тебя не как чудовище, а как того, кем ты был.

Она поднесла к губам лебяжье перо от самой Белой Лебеди – не для магии, а для благословения. Белая Лебедь, в легендах племён севера, несла души умерших через реку огня в Страну Без Ветра, где нет боли, нет голосов, нет одержимости – только покой. Перо коснулось пепла, и тот на миг засветился серебристым светом.

Затем Авья достала звериные обереги – бронзовые и латунные, звенящие, как колокольчики в тишине. Один за другим она вложила их в пепел:

– Этот – от злых духов. Этот – от забвения. Этот – чтобы имя твоё не стёрлось из памяти мира. Этот – чтобы в следующем круге ты родился не в боли, а в тишине. Этот – чтобы никто не осмелился снова погрузить в тебя мрак.

Она не знала его имени. Но знала его суть – и этого было достаточно.

Из сумки появилась маска в полтора локтя, ритуальная, с резьбой в виде лебедя и луны. Авья осторожно положила её поверх пепла – не как надгробие, а как личину возвращения. Человеколоси, по верованиям древних, носили маски не для сокрытия, а для соединения – с лесом, с духами, с небом. Эта маска станет его последним обличьем в этом мире.

Потом – вода.

Она вылила из фляги росу, собранную на рассвете с листьев мистиции великолепной – растения, что цветёт только в местах, где ступали боги. Вода впиталась в пепел без шума, и земля под ним потемнела, будто впитала слёзы.

Наконец – слово.

Авья встала, подняла Вундан. И, глядя в небо, где уже начали мелькать первые звёзды, запела. Не на языке кидугил, не на языке пемытов, а на древнем языке человеколосей, который она выучила по обрывкам, найденным в руинах капищ, по надписям на костях, по шепоту ветра в рогах мёртвых.

Рога твои – не оружие, а ветви, что тянутся к луне.

Глаза твои – не пустота, а озёра, где отражался свет.

Ты не был монстром. Ты был мостом.

И мост, разрушенный, всё равно остаётся путём.

Пусть земля примет твой пепел.

Пусть ветер унесёт твои стоны.

Пусть лебедь унесёт твою душу.

И пусть никто не посмеет сказать: “Он был ничто”.

Потому что он был нечто – и именно за это его и убили.

Голос её сорвался на последнем слове. Она опустила голову.

Кимӧ молчал. Но подошёл ближе и, не глядя на неё, положил рядом с маской свой клык – отломанный, чёрный от крови, но чистый внутри. Это был жест вир-каттьыны: признание. Даже чудовища знали, когда видят жертву, а не врага.

Авья не поблагодарила словами и молча кивнула.

Она засыпала пепел землёй – не одной горстью, а тридцать три раза, как того требовал обряд погребения тех, кто умер от чужой магии. Каждая горсть – с именем одного из тех, чьи души были в нём: ребёнок, старик, воин, колдунья… Она не знала их имён, но называла их брат, сестра, отец и мать, потому что в смерти все – родные.

Когда курган был готов, она воткнула в его вершину лебяжью дудочку, ту, что хранила для особых случаев. Если душа вернётся – она услышит музыку и не испугается. И только тогда, когда всё было сделано – огонь, вода, слово, кровь, обереги, маска, клык, дудочка, земля под курганом потеплела – не от огня, а от чего-то живого, глубинного. Сквозь пепел, ещё тёплый от ритуального пламени, пробился первый росток – тонкий, хрупкий, но упрямый. Авья узнала его сразу: абсурдия лиловая, причудливый цветок. Его лепестки ещё не раскрылись, но уже источали слабый фиолетовый цвет. Вокруг кургана, где только стояла мёртвая тишина, зашуршала хвоя – не от ветра, а от того, что деревья вздохнули. Их корявые ветви распрямились, кора потемнела от влаги, будто напилась дождя. Даже воздух стал легче – исчезла та липкая тяжесть, что давила на грудь с самого подхода к городу.

Авья провела ладонью по земле. Под пальцами пульсировала слабая, но чистая магия – не та, что выжигала, а та, что лечила. Она вспомнила слова старой пемытской поговорки: “Когда умирает мост, земля плачет. Но если его похоронить по правде – она цветёт”.

И вот – она цвела.

Авья прошептала, почти беззвучно:

– Смерть любого из них – подлинная трагедия.

И в этих словах не звенело бездумного пафоса, только усталость. Только боль, которую она теперь носила в себе. В груди у неё осталась пустота – не физическая, а духовная. Как будто вырвали кусок души и вместо него оставили дыру, через которую теперь дует холод из иных миров. Она знала: это – плата за то, чтобы превратить нечто в ничто. Не просто убить. Не просто стереть. А освободить, разорвав все нити, что связывали его с бытием.

Такие удары не проходили бесследно. Каждый раз, когда аддзысь ломал чужую сущность, она ломала и свою, потому что магия не терпела односторонних жертв. Чтобы уничтожить – нужно отдать. Чтобы освободить – нужно взять на себя. И теперь, в этой пустоте, эхом звучал не крик человеколося, а тишина – та самая, что была до него. И эта тишина была страшнее любого вопля. Авья сжала кулаки. Она не плакала. Не могла. Но в горле стоял ком – не из слёз, а из слов, которые она не смогла бы сказать ему при жизни. Прости, что не пришла раньше. Прости, что не смогла спасти тебя целиком. Прости, что пришлось убить, чтобы освободить.

Но она пришла тогда, когда пришла. И сделала то, что могла.

И этого должно быть достаточно.

Хотя сердце подсказывало: “Нет. Никогда не будет достаточно”.

Стоя к Кимӧ спиной, она не видела, как в удивлении вытянулось его лицо, как он приподнял брови, как приоткрыл рот, желая что-то сказать; не ощущала, как буравил он её недоверчивым взглядом, прежде чем произнёс:

– Не думал, что такие, как ты, могут…

– Могут что? – перебила Авья, не дав ему договорить.

– Скорбеть.

Краем глаза Авья заметила, как Кимӧ дёрнул плечами, будто его обнял пакостный, ледяной холодок; она обернулась и посмотрела прямо на него:

– Много ли вир-каттьыны ведает о сущности аддзысь?

Кимӧ обвёл рукой пространство вокруг, и на мгновение Авье сделалось стыдно, но она совладала с лицом, не показав того смятения, что охватило её душу.

– Я знаю немного, – кивнул он, согласившись. – Но что знаю, так это то, что порченых аддзысь нужно убивать тем лучше, чем раньше. Знаю, что ваша магия считается насквозь гнилой потому, что вы не одарены ей изначально, и что магия отравляет ваши тела, а потому ваша кровь – яд для меня. Знаю, что вас тяжело, но возможно при должной сноровке убить. Этого достаточно, чтобы охотиться на вас. Этого достаточно для меня. И всё-таки я не видел, чтобы вы… скорбели?

Авья вздохнула.

Она не привыкла вести задушевные разговоры: последние бесконечные годы проведя в одиночестве, вовсе позабыла, каково это – когда в любой момент с тобой кто-то вовсе может заговорить; помнится, когда-то давным-давно она путешествовала вместе с Янтны, проклятой ныне на бессмысленную войну с тенями, какой не сыскать никогда конца-края, но и Янтны была весьма молчалива, как и многие из отверженных, и погружена в собственные мысли, а Авья и не желала нарушать её одиночества. Да и сошлись они потому, что вместе – проще бороться со всякого рода швалью; и Авье нечем было тогда заняться – потому и решила помочь такой же, как она сама, скиталице. И сама Янтны зналась в основном с тенями, а не с людьми; пусть не ведала их по имени, но они чувствовали её, как звери ощущают охотников: настораживались, тревожились, но всё-таки принимали – только чтобы следить и в нужный момент стремглав умчаться прочь. Нет, тени не привыкли к Янтны и не любили, чтобы за ними шли самовольно, без страха и без трепета… и изредка Авья ловила себя на том, что она-то сама привыкла, что рядом кто-то есть.

И вот теперь Кимӧ желал от неё искренности, подлинных переживаний, настоящих чувств; хотел, чтобы она вывернула ему душу наизнанку, а Авья толком не была уверена, что ей есть, что показывать – разве что какие-то тухлые ошмётки, выжженное пепелище, которое постоянно ныло и болело. Что в этом красивого? Что в этом глубокого? Что в этом такого, что не боязно и не стыдно показать почти даже незнакомцу, с которым спуталась только по скуке и от заставляющего гнить заживо, мающего и сводящего с ума бессмысленного и безрадостного безделья?

И раз уж им вместе идти до самого Верховного Ведателя и обращать его в ничто, раз уж они вдвоём стояли на этом скорбном пепелище, раз уж их путь будет далёк, стоило приоткрыться. И, пожалуй, поделиться ценными сведениями, какие – а вдруг? – спасут ему в будущем жизнь.

– Не все такие, – начала Авья неторопливо, будто у них в запасе – всё время вселенной, чтобы наговориться. – Не для каждого гибель человеколося – это что-то печальное. Подозреваю, что для Юавлыны сотворение такого чудовища было победой над магическими ограничениями и демонстрацией не только грубой силы, но и одновременного подлинного искусства – возможно, она даже хвасталась этим перед Верховным Ведателем, кем бы тот ни был, и, не менее вероятно, сумела возвыситься значительно в его глазах, раз способна на нечто подобное. Они понимают разве что язык могущества, – Авья хмыкнула. – И иерархия, полагаю, строится на мастерстве. Многие аддзысь сгорают от зависти к человеколосям: их талант естественен, их дар органичен, и у них не может что-то не получиться. Разумеется, и ворожба их – совершенно иного рода… На столь потрясающе глубокое взаимодействие с окружающим миром, на формирование столь прочной связи аддзысь не способны.

– А ты?

– Что – я?

– Завидуешь им? – Кимӧ кивнул на последнее пристанище могучей силы, повергнутой и извращённой чужой злобой.

– Конечно, – нисколько не смущаясь, отозвалась Авья. – Хотя я не стала бы отдавать всё, чтобы стать другой. Что посеяно, то уже выросло.

Кимӧ не стал отвечать, только подошёл чуть ближе – сделал едва два шага и остановился, точно в нерешительности – или же от нежелания навязываться сейчас.

– Тебе нужно время? – негромко спросил он.

– Нет, – отрезала Авья. – Идём вперёд. Я эту Юавлыны…

Но не вся сущность человеколося ушла.

В самом сердце кургана, где ещё тлела боль, осталась искра – не светлая, не тёплая, а холодная, чистая, как идеальное лезвие, – последний отпечаток того, кем он был до падения. Из глубин сумки она извлекла флакон из чёрного обсидиана, запечатанный серебряной пробкой с гравировкой в виде глаза. Такие флаконы делали только для одного: чтобы хранить остатки сущностей, убитых не по злобе, а по необходимости. Она поднесла горлышко к пеплу – и та искра, словно узнав магические начертания на обсидиане, сама втянулась внутрь, без единого заклинания, без магии, без принуждения. Пробка зашипела, закрывшись.

Авья перевернула флакон в ладони. Внутри, в глубине чёрного камня, мерцало серебристо-серое сияние – то самое, что она видела в глазах живого человеколося, когда он ещё умел смотреть на мир без боли. И эта искра поможет поймать ту, что сотворила чудовище; поможет стереть её из реальности навсегда.

Возможно, в ней говорило не только желание помочь Кимӧ; возможно, где-то глубоко внутри, пусть даже самую малость, Авья оплакивала человеколося, но никогда не призналась бы в том даже самой себе в глухом одиночестве.

– Зачем? – только и сумел выдавить Кимӧ. – Это разве не кощунство?

– Нисколько, особенно если умерший сам о том попросил… или если будет счастлив, когда получит шанс на месть.

Не похоже, чтобы Кимӧ действительно глубоко разбирался в магических материях; вряд ли кто обучал его теории, а потому Авья поспешила добавить:

– Частичку сущности убитого по нужде, но не от ярости или злого умысла, можно сохранить в таком зачарованном флаконе, – и с этими словами Авья аккуратно убрала ценную вещицу в сумку. – Впоследствии сущность из флакона можно высвободить, даровав погибшему возможность выполнить то последнее, чего он желал больше всего, потому как в противном случае не осталось бы ни единой искры. Раз я смогла что-то собрать, то у него, – она кивнула на курган, – остались незавершённые дела. И я подозреваю, что это определённо связано с той, кто осквернил мир, который он обязан был защищать.

– Любопытно, – только и проговорил Кимӧ.

Он отряхнулся от крови. И когда успел сменить обличье, что она и не заметила?..

– Как думаешь, она уже знает? – спросил он.

– Юавлыны? – и он кивнул. – Да. Думаю, она ощутила, особенно если находится где-то в этом мире… а она явно скрывается где-то посреди пепла и руин.

Кимӧ невольно принюхался:

– Но я ничего не ощущаю.

– Вир-каттьыны не чувствуют этого, боюсь, – Авья покачала головой. – Это чистая магическая сила, и она взвилась, когда пал её порченный. Сьӧд-аддзысь накрепко связаны со своими тварями: это позволяет держать как минимум частично их под контролем, будучи сколь угодно далеко, но работает и в обратную сторону. По сгоревшему поводку можно узнать, где находился его хозяин.

– Что-то ты весь день читаешь мне лекции о магическом искусстве, – хмыкнул Кимӧ. – Не говорю, что мне не интересно, конечно.

– Это не мои тайны.

И чем больше будет знать вир-каттьыны о том, какова сущность ворожбы аддзысь, чем лучше поймёт, как оно работает, тем проще ему будет разобраться с дрянной силой, ежели что случится и Авья не успеет вовремя. Возможно, ей стоило быть более осмотрительной и осторожной, не обнажать все тайны сразу, не выдавать столько любопытных мелочей об их непростом искусстве, потому как Авья – отнюдь не единственная аддзысь, и не ей распоряжаться общими секретами, но кто ступил на путь порченых и последовал за мраком, тот сам виноват, что попадёт под удар.