Авья глубоко вдохнула, прежде чем скрипнуть неожиданно тяжёлой дверью, за которой её ожидал будто совсем другой мир: тёплый, ароматный разнотравьем (пряным, гнилостным, мускусным, цветочным, смолистым, цитрусовым, ванильным, хмельным, табачным, прогорклым, миндальным, дурманным, маслянистым, жухло-осенним – и всё это одновременно), среди какого она не сумела бы выделить конкретного растения, а за стеклянными створками высоких белых шкафов таилось столько неперечислимых вещиц, что, даже несмотря на природную склонность к коллекционированию всего подряд и многие путешествия по странным мирам, Авья не поняла бы происхождения и смысла каждой из них. Бабочки с ветхими крыльями, рукояти то ли мечей, то ли серпов, дырявая шляпа, плоский острый камушек, плоские чёрные прямоугольники с округлыми краями, разделяющийся надвое блескучий белый шнурок, сломанный черепаховый гребень, мягкий шерстяной куб, обитый сверху и снизу металлом графин с отметками на стекле, ожерелье из ярких металлов и камней, толстая пружина, бронзовая бляха с головой быка, камень с вырезанным на нём треугольником, компас без стрелки, крылья летучей мыши, стеклянная пирамида, внутри которой клубилась тьма и от которой хотелось поскорее отвести взгляд, чёрная бутылка, глазастая бежевая коробка, статуэтка в виде испуганного юноши в венке из слоновой кости, зелёный амулет с крылатой полусобакой-полуящерицей, мягкий на вид хвостатый оранжевый мячик – она с трудом оторвалась от наглого разглядывания чужих сокровищ.

Перед ней сидел старик. Безглазый, морщинистый, какой-то нездорово то ли серо-каменный под стать безымянному городу, то ли истлевше-пергаментный; и лицо его резкое, как топорно-грубая древнейшая скульптура: ничего лишнего, но неестественное настолько, что по спине бежит холодок. Он сидел за столом, испещрённым мелкими царапинами, и кивком головы предложить присесть.

– Покажи, что ты готова пожертвовать.

И Авья выложила запасённые вещицы перед барахольщиком: едва хватило стола на все её богатства; он придирчиво перебирал каждую из них, подносил к лицу, обнюхивал, ощупывал, но после цокал языком недовольно и брался за следующую, пока не коснулся серебряного пера совы, остро заточенного и годного для письма, какое она получила в благодарность от Сюзь, совы-оборотницы, вырвавшей благосклонно перо из своего оперения для спасительницы.

Сухие тонкие губы торговца расплылись в довольной улыбке, и пальцы его по-паучьи судорожно забегали по перу, и он даже причмокнул:

– Вот оно, вот оно! И я знаю, что предложить тебе за него…

В пере не искрилось чародейства, пусть даже принадлежало оно прежде оборотнице: Авья не плела над ним своих чар, и ничем, кроме серебристого цвета и остроты, перо это не отличалось от прочих совиных. Что так заинтересовало старика, она не представляла, но спрашивать не стала, боясь нарушить неловко запрет, о каком никто никогда бы ей не сказал.

Старьёвщик жестом фокусника извлёк из рукава ключ.

Ржавый, старый, погнутый ключ.

– Не спеши браниться, Авьюшка, – улыбнулся он. – Спой мне какую-нибудь песню, какую я не слышал прежде, а я тебе расскажу, что это такое.

Авья задумалась на несколько минут, а после – вытащила из бездонной сумки кантеле в кожаном футляре.

– Это не песня и не поэзия в привычном понимании, думаю, – подала она голос, наконец. – И в ней мало рифмы и ритма, потому что это прямой перевод, сделанный мной, тех слов, что напевала Агана Всевидящая из племени кидугил… А я страшусь петь на её языке.

Звёзды всё видят.

Снег и тени шепчут,

Древние духи зовут,

Давно забытые голоса бормочут

Сквозь ледяной шквал.

Танец вокруг костра:

Поднимем наши сердца выше!

Почувствуем духов рядом.

Пусть ночь будет ясной!

Тёмные небеса, дует холодный ветер,

Мистический свет там, куда мы направляемся.

Барабанные удары пульсируют в древнем обряде —

Поёт шаманка глубоко в ночи.

Леса шепчут древние истории,

Волшебные слова в тенях рассказаны,

И эхо танцует в замерзшем воздухе.

Духи восстают, мы обнажены.

Северное сияние приходит и показывает,

Направляет туда, где мы не были.

Священная земля хранит тайну.

Мы падаем в транс…

Лунный свет отбрасывает тени из серебра.

Волчий крик – язык, который мы знали.

Холодное дыхание затуманивает воздух.

Древние глаза больше не смотрят.

В царства, где ступают тени, идём.

Бесстрашный шаг – нет пути впереди!

Связанные обрядом сияния огня,

В тумане прошлого мы плывем.

Глаза зрят неизвестное,

Сердца бьются, как древний камень.

Шаманка ведёт с посохом в руке —

И мы едины с землей.

Звёзды всё видели.

Погасла струнная трель, затих голос, и старик медленно захлопал:

– Благодарю. Это было… любопытно, – он задумался на мгновение и пожевал губы. – Однажды я встречался с женщиной из кидугил, и она подарила мне деревянную бусину, до сих пор густо пахнущую смолой, со своего наглазника, и рассказала мне несколько легенд своего народа о вороне. Похоже, для их культуры – важная птица.

Авья тоже слышала кидугильские мифы: про волков и ворона, который хотел жениться на волчьей сестре; про кита и ворона, чья дочь не захотела замуж за тех, кого предлагал отец, а потому сбросилась со скалы в море; про ворона и голодных мышей, у которых тот украл тушу нерпы; про духов и ворона, чью дочь они пытались съесть, но не сумели. Кидугил редко рассказывали свои истории и не рассказывали вовсе, если забывали хоть один фрагмент: верили, что начатые и не законченные истории – точно мстительные духи, их нельзя не уважить или уважить недостаточно, и лучше уж вовсе промолчать, коли не помнишь всего, не то жди беды. Так что в ответ на слова старьёвщика она кивнула.

– А что вы планируете делать с пером? – решилась поинтересоваться она аккуратно, опасаясь, что хозяин лавки прогонит её взашей и не отдаст ничего за подношение.

– Не скажу, – он покачал головой. – Это будет тайной следующего посетителя, и я не вправе раскрывать чужие секреты.

– Но могу я спросить, почему секреты чужие, если предметы – ваши?

Барахольщик хрипло засмеялся:

– Своих вещей я не отдаю тоже. Ты поймёшь однажды… а теперь послушай про ключ, – он придвинул по столу Ключ ближе одним пальцем. – Как возьмёшь ключ, так в точности представь место, в каком хочешь очутиться: как оно выглядит, как пахнет, как звучит – всё, что получится включить в образ, и каждая деталь важна. Затем вставь его в пространство и поверни, как в двери: он откроет путь туда, куда пожелаешь.

Спрятать этот Ключ наверняка будет просто: непритязательного вида, то ли медный, то ли некогда железный, а ныне – печально ржавый, гнутый, он не привлекал лишнего внимания, да и вовсе, откровенно говоря, не приковывал взоры. Ни гранёных хитро камней, ни причудливой вязи слов на таинственном языке, ни вставок драгоценных металлов… но нелепая форма скрывала необыкновеннейшую, единственную, быть может, в своём роде сущность. Авья желала разгадать его секреты, но уже сейчас, приложив даже самое малое усилие, поняла, что Ключ не реагировал на исследовательские магические воздействия, предпочитая хранить молчание, и всё, что она находила, – это деликатная сетка охранительных заклинаний её собственного плетения, защищающих Ключ от посторонних рук; и поиск по плетению позволил узнать ей кое-что новое. Благодаря давным-давно наложенным неизвестно чьими руками и по-прежнему не стёршимся чарам Авья могла в любой момент призвать в руки Ключ, где бы то ни находился, и лишь она имела право им воспользоваться: к незваным гостям с цепкими, загребущими ручонками же он должен оставаться глух, как было задумано, но проверить, что получилось на самом деле, Авья не рискнула прямо сейчас. Может быть, когда-нибудь потом.

Авья хотела спросить, как оно работает, насколько точной ей нужно быть, может ли она попадать в любое определённое время или в настоящее, сможет ли взять кого-то с собой, что за магия такая лежит на ключе, не обманывает ли он её, но старьёвщик поднял руку:

– Я не знаю ответов на твои вопросы, кроме одного: он был создан специально для тебя и сработает. Этот Ключ ждал тебя, Авья.

– Благодарю… но как вас называют?

– Ты уже придумала слова для меня, – отозвался он. – Безумный слепой старик, старьёвщик, барахольщик, торговец… Но мне больше нравится другое слово. Проводник древностей.

– Проводник древностей, – зачем-то повторила она. – Благодарю вас. И простите за грубость, я была неосторожна в мыслях.

Но он отчего-то горько усмехнулся:

– Я должен благодарить тебя, Авья. Это ты позволила мне выполнить мою миссию, а я лишь сопровождаю занятные вещицы в их нелёгком пути. А теперь иди, я утомился и хочу отдохнуть, – и Авья не решилась говорить боле, кивнула разве что; и поднялась, не став боле тревожить Проводника древностей, как он подал напоследок голос: – Мы ещё встретимся. Не прощайся.

– Не стану.

Снаружи её ждало то самое существо, назвавшее имя Кимӧ.

Авья молча пошла мимо, слишком погружённая в собственные мысли, чтобы вовсе с кем-то говорить, и теперь не она отскакивала от прохожих, а они отступали прочь от неё, как вода, наткнувшись на камень; на чьём-то лице шевелила крыльями нежная бабочка, на чьём-то – щёлкала клювом сова, но она замечала вскользь, точно из-за мутного стекла, и остановилась лишь тогда, когда вышла за пределы города. С плеч словно гора свалилась, и тревога, сковавшая сердце, резко разомкнула хватку.

Оказалось, Кимӧ шёл за ней, не отставая, шаг в шаг.

– Что ты от меня хочешь? – без околичностей спросила Авья, развернувшись к нему лицом, но так и не сняв наглазник. – Зачем преследуешь?

– Обещал, что ждать стану, – напомнил он. А после, как в нерешительности, признался: – Позволишь пойти с тобой? Я пригожусь тебе к скитаниях.

Авья не стала спрашивать, с чего он взял, что она скиталица: очевидно, что в безымянный город не приходят просто так, выйдя на поле поработать или на луга – скот выпасти, а потому помолчала немного вместо, обдумывая ответ.

– Я привыкла быть одна, – отрезала она грубее, чем стоило бы, пожалуй, но отсутствие привычки говорить с людьми (и нелюдьми) сделало своё коварное дело: если в безымянном городе она боялась попасть в ловушку среди многих, то теперь, когда они остались тет-а-тет, ощущала себя увереннее. – Чем ты мне полезен можешь быть?

А Кимӧ не растерялся:

– Чем пожелаешь. Я, как говорят у вас, и швец, и жнец, и на дуде игрец: и магия мне не чужая, и не жалуюсь я часто, и к смерти привычен, и тайные места наподобие этого знаю, – он кивнул в сторону оставшегося далеко позади безымянного города, – и развлечь историей сумею, их у меня много.

Но она спросила прямо:

– Кто ты такой?

Он не ответил сразу.

– Вир-каттьыны, так называли меня в родном мире, – примирительно поднял Кимӧ руки, показывая, что не готовится напасть ненароком. – Если ты…

– Я знаю, что они такое.

Точное в таком случае у него имя – сокращение от порчи.

И хотя ей не доводилось встречать лично такую редкость, Авья знала пусть не всё про них, как заправская охотница на нечисть, но ведала об их существовании по книгам и разговорам со странниками, пришедшими из неведомых миров и после исчезнувших во мраке. Описывали обыкновенно вир-каттьыны как могучих чудищ, выпивающих досуха людей и оставляющей после себя хаос, разрушения и смерть; рассказывали о них исключительно шёпотом, боясь, что кровопийца явится на это слово и, потревоженный и недовольный, расправится особенно жестоко с незадачливыми призывателями, нарушившими его вечный ледяной покой.

– Кто, – не стал он спорить, но вежливо поправил. – И кровь твою пить не стану: аддзысью потравлюсь.

– Но съешь других.

– Так ли это тебя волнует? – он усмехнулся. – Сколькими жизнями ты пожертвовала, чтобы оказаться здесь, заклинательница? Твои руки – по локоть, если не по самые плечи, в крови, как и мои. Так чем ты отлична от меня? Тем, что льёшь кровь вопреки природе, а не из-за?

Кимӧ был раздражающе прав, и Авья поджала недовольно губы. Он объяснил, кто таков, что ему надо, чем могущ быть полезен в приключениях; но она не любила ни людей, ни нелюдей и не нашла ни одной причины согласиться. Выбравшая годы назад одиночество наполовину добровольно, наполовину – принуждённо, она страшилась поверить кому-то.

– Почему я должна довериться тебе?

– У тебя нет причин, но ты можешь дать мне шанс. Можешь согласиться – и я расскажу тебе о дивных местах, где бывал сам и где не ступала твоя нога, и стану твоим проводником по новым мирам. Не самый дурной обмен, не так ли?

Авья не помнила, когда в последний раз путешествовала не с временными попутчиками в местах таких, где остаться в одиночестве – последнее, чего стоит добиваться, но с постоянными спутниками, как предлагал Кимӧ, она прежде не имела дела.

И всё-таки…

– Идём. Но я не гарантирую, что ты сможешь пройти сейчас за мной.

Кимӧ улыбнулся, но она уже отвернулась.

Как сказал Проводник древностей? Представить место, в которое хочешь попасть, во всех деталях, какие только сумеешь вытащить из памяти, и Авья закрыла глаза, погрузившись в мысли о родной библиотеке. Не потребовались ни заклинания, ни лишние слова – только нарисовать мысленно место, живописать до мельчайших деталей, всем сердцем пожелать оказаться именно там, а не где-то ещё, ощутить звуки и запахи, а после открыть Ключом в воздухе невидимую дверь. Авья знала, что если она отпустит Ключ, тот повиснет в воздухе; и дверь, конечно, тоже звучит весьма метафорически, потому что на самом деле это скорее портал, эдакое зыбкое отражение желанного места посреди другой реальности, который идёт кругами, как озерцо, если к нему прикоснуться. Но и порталом называть неправильно: в волшебных мирах, где ей доводилось бывать, порталы никогда не выглядели так и никогда не открывались так.

В своё время, давным-давно, Авья наткнулась на брошенное логово чернокнижника случайно, когда творила кровавую магию в поисках создателя гнили на истерзанном её серпом трупе некогда разъярённого медведя (скорее уж, страшную пародию на медведя: туша, вывернутая наизнанку, вот кем он стал) – не просто зверя, а поднятого мертвеца, одержимого множеством верещащих от злобы, боли и страха обрывков мёртвых душ несчастных. Таких тварей в местах, где её молили о помощи, называли вийöмöн-вийны – те, кто не дают житья; их творили злонамеренные чародеи, а потому местные обратились к пришлице, нисколько не менее аддзысь, чем творец их ночных кошмаров, но хотя бы не столь же злобной и не желающий забрать их жизни в никуда. Авья не знала их, они не знали её – иначе бы не подошли. Другого аддзысь она отыскала: кровавая нить тянулась от его творения до него самого; и порезала его серпом, едва сумела переломить волю в коротком и нисколько не зрелищном для стороннего наблюдателя поединке воль. Авья вытащила осколки его души, вырывая их из агонизирующего тела, и наполнила себя его силой; сумасшедшие аддзысь ей были милы одним – их мощи хватало на добрый десяток переходов между мирами, так что не Авье жаловаться на сложности и аморальность убийств.

Живущий на заброшенной мельнице безумный злобный сьӧд-аддзысь – архетипичен и симптоматичен.

Ничего примечательного, на первый взгляд, в домике при мельнице не было, если не считать, конечно, озерца крови на полу и изрезанного серпом мёртвого тела порочного колдуна, который уже никому не причинит зла; пожалуй, зайди Авья сюда в поисках приюта, она бы поняла лишь то, что здесь ей находиться не хочется и что стоит убраться подальше да побыстрее, пока не накликала беду, но она-то знала, чьё это убежище. Сьӧд-аддзысь должен был где-то колдовать, собирать из кусков плоти тварей, хранить расходники и старинные книги со знаниями, которыми лучше не владеть, но здесь – вопиюще пусто, разве что разложившиеся обрывки мешков, крошащиеся глиняные черепки бывшей посуды, остовы истлевшей мебели да белая пыль по углам; а уходить без артефактов некогда коллеги – преступно. Они ему не понадобятся, а ей – более чем.

Вот только в домике мельника ничего не нашлось. Она обошла дом несколько раз, заглянула в сырой злачный подвал и на ветхий чардак, простучала стены и полы, ощупала пространство, разворошила сломанный пополам комод, один из немногих оставшихся предметов мебели, и остановилась у выхода, а значит, пора зайти в саму мельницу. По личному опыту Авья знала: как правило, деревенскими сектантами оказываются кузнецы или мельники, а всё зло обитало на отшибе жизни. Кузнецы чаще обращались к духам и иного рода сомнительным сущностям в поисках знаний, да и те сами тянулись к кователям подземных металлов, будто к старым друзьям; и искали защиты, конечно: близость пламени всегда опасна. Мельники же скорее вынужденно уживались с нечистью, правящей ветром и водой, и старались с ними не ссориться; а не ссориться с нечистью без подношений бывает сложно. Авья не осуждала ни тех, ни других – и всё понимала.

Она ступила за порог, и таёжный лес, в какой ни всматривайся, а проблеска света не увидишь, обступил со всех сторон; густо пахло сырой землёй, хвоей, туманом и мхами, но над головой не улетали в тёплые края клиньями птицы, не жужжали сонно осенние жуки: лес затаился, то ли злобно, то ли опасливо, и не дышал – разве что вялый ветер лениво шуршал самыми кронами и отцветающими травами и водил незримыми пальцами по поверхности речушки, и мельницы не скрипели – ни водяная, ни ветряная.