Глава 3

Сердце Гаавуна пестрело сотней цветов, звуков, запахов и голосов – крикливых и не очень, звонких и осипших, сердитых и радостных. Это был один из самых приятных дней на южном Эллатосе, день, когда нежный ветер с холмов играет, прячась, в ветвях каштанов, когда сидящие на крышах птицы заливаются где-то прямо над головой, а в наполненном зноем воздухе плавают ароматы корицы, мёда и лимонов.

Улица Баник разрезала прибрежный район города от восточного края до западного. Это была широкая, вымощенная белыми камнями дорога – тридцать человек могли пройти по ней в ряд, не касаясь друг друга плечами. По обеим сторонам улицы простирались торговые ряды – две вереницы одноэтажных построек. Эти домики были обителью лавочников, которые, по большей части, торговали продовольствиями, домашней утварью, тканями и драгоценностями.

Люди попроще располагались вместе с товаром вдоль этих лавок, усевшись прямо на полу или на низеньких ступеньках в просторных открытых коридорах, под черепичной крышей. Сначала эти коридоры служили укрытием от солнца для посетителей лавок, но со временем и там расположились торговцы. Кое-где даже виднелась разметка, нацарапанная мелом – обычно ее рисовали перед Торгованом, когда желающих продавать становилось слишком много.

Колокол на площади Кутрави подал голос, и его тягучая песня заглушила звуки Торгована. Протянув двенадцать раз, колокол умолк. Площадь украшали помощники городовых, спрятав головы в огромных шляпах. Они возводили помост из деревянных коробок прямо рядом с фонтаном, из которого возвышалась колонна. Её венчала бронзовая корзина, полная угощений.

Повсюду раздавались призывы уличных торговцев, а хозяева лавок позволяли себе в этот день даже нанять звальцев и выставляли их в открытых коридорах: те, топчась в тени под крышей, кричали в большие, расширяющиеся к концу железные трубки.

– Только в день Торгована, только для вас – ткани лучшего суконного двора провинции! Лавка Стоккари ждет всех, кто знает толк в прекрасном! – кричал один.

– Латосы и лати, мимо что идете? Кроме как у Тунвари, книг вы не найдете! – пытался перекричать его другой, спрятавшийся где-то в коридоре на другой стороне улицы.

Тётка Кафизель надела широкополую шляпу и утёрла вспотевшие щёки. Она глядела по сторонам и щурилась. Сегодня под ней на Баник стояло по меньшей мере двести торговок, и все они, как и Кафизель, настороженно оглядывались и вели себя по меньшей мере странно, точно их всех вот-вот разгонят.

И тут Кафизель встрепенулась и подскочила.

– Ну что, латочки мои. – сказала она недовольно и хлопнула в ладоши.

Сотни глаз уставились туда, где неторопливо шла Джерисель Фенгари. Ей сегодня некуда было торопиться. Одно-единственное ожерелье лежало в кармане её шёлковой белой юбки. Джерис подошла к Кафизель и осмотрелась.

– Доброго дня. – сказала она. – Гляжу, мне сегодня совсем места не оставили.

Кафизель склонила голова и упёрлась руками в бока.

– Джерис, тебе сегодня оно не нужно.

– Вы прямо-таки угадали! – ехидно сказала Джерис. – Торговать мне сегодня нечем, но ожерелье надо отдать. Дорогое.

Торговки зашептались и заёрзали на местах. Джерис нахмурилась и оглядела толпу лати. Кафизель молчала.

– Чего уставились? – спросила Джерис и спрятала руки в карманах.

Торговки повскакали с мест, поднялся шум, и кто-то плюнул Джерис под ноги. Кафизель подняла руку, призывая их замолчать.

– Новости прилетели. – сказала она и цокнула языком. – Очень интересные новости, Джерис.

– Это ещё какие? – нагло спросила Джерис, подходя к Кафизель.

– Такие. – кивнула Кафизель головой в сторону холма, и Джерис остановилась. – Видели тебя. В храме.

Джерис усмехнулась, поправила складки юбки и сказала:

– А что, теперь в храм только с разрешения? Может, ещё главе города прошение отправить?

– Видели тебя старухи с Кадрога. И то, что ты сделала, тоже видели.

Джерис подошла вплотную к Кафизель, едва не касаясь лицом её широкой груди.

– Старухи, говоришь?

Торговки зашумели, поднялись с мест и похватали с земли мелкие камни.

– Призналась! Призналась! – закричали они.

– Колдунья проклятая!

– Староверка!

– Тихо! – завопила Кафизель, но торговок уже было не остановить.

Женщины кричали все разом, и слова слились в единый вой. Толпа лати набросилась на Джерис, и она скрылась под их телами. Мимо проходили люди, косились, ускоряли шаг, увидев, что происходит что-то неладное, и скорее удалялись, чтоб не портить себе настроение. Но всё же, отойдя, останавливались, глядели, кривили лицо, а потом шли дальше, и кричали остальным, что на Баник кого-то бьют. Тогда приходили другие, так же смотрели, так же кривились, и так же уходили, догоняя товарищей у мангалов с шашлыком.

Ветер гонял по улице обрывки белого шёлка. Кафизель еле растолкала женщин, которые никак не могли успокоиться и, потеряв шляпу, наконец-то попала в толпу.

– Всё! – заорала она. – Хватит! Разошлись! – и топнула ногой так, что женщины отскочили.

Джерис никак не могла подняться. Обрывки шёлка в крови еле прикрывали её белое, покрытое ссадинами тело. Кафизель убрала волосы с лица Джерис, намотала их на руку и потянула Джерис вверх, чтоб та поднялась.

– Храм вздумала наш портить? – сказала она сквозь зубы. – Сообщу главе города. Проклятая колдунья! Ещё раз появишься в Гаавуне – повесим!

Джерис смотрела на Кафизель такими страшными глазами, что та отпустила волосы и отошла на шаг.

– Ну, что ж, тогда спасибо, что не повесили. – усмехнулась Джерис, вытирая кровь с губ.

Кафизель приблизилась и прошептала:

– Тётке Разель спасибо говори. Помогла она мне когда-то. – и тут же закричала: – Пошла вон! И стыд этот прикрой! Мы тут люди приличные!

И бросила к ногам Джерис грязный лоскут ткани.

Идти было тяжело. Каждый шаг отдавался болью в голове и во всём теле. Не пройдя и десять лавок, Джерис опустилась в тени коридора напротив дома, украшенного живыми розами. Он благоухал, и переливались разноцветные стёкла его окон в лучах солнца. Под вывеской "Розовый сад" в дверях стояли юные лати и, перешёптываясь, показывали на Джерис пальцем.

Тогда двое торговцев рядом с Джерис переглянулись друг с другом.

– Здесь занято! – вдруг заорал один, толстый и весь красный от жары, но тут же, не ожидая такого громкого своего крика, прикрыл рот рукой.

Второй, щуплый, пихнул его в бок, да так, что тот покачнулся. Джерис сидела, словно онемевшая, но от крика вскочила с места. Торговцы уставились на нее.

– Не велено никого пускать. – учтиво заметил коротышка. – Идите, пока нам всем не попало.

– Иди, иди, чего стоишь. – помахал рукой первый.

Только после того, как Джерис стало невозможно разглядеть в толпе, он выдохнул и сказал:

– И чего ты меня пихать начал?

– Гвор, ты совсем дурак? – рассердился сосед. – Не слышал, чего там орали? Колдунья она!

Толстяк здорово испугался.

– А если она это… Того? Придёт домой и на меня наговорит чего-нибудь?

Коротышка сдвинул брови и многозначительно покачал головой в знак согласия.

– Ну и глупый же ты, Гвор! – вдруг рассмеялся он. – Видел глаза её? Она ж заговоренная, витает в своих колдовских видениях. Не до тебя ей.

– Ну ладно. – с облегчением сказал Гвор и улыбнулся.

Стрелка часов ещё даже не успела опуститься до половины первого дня, как вся Баник обсуждала народный суд жестокой и опасной колдуньи, ломающей камни и готовой обрушить сами холмы на несчастный Гаавун, где в самом разгаре шла торговля ни в чём неповинных добропорядочных людей. Одни рьяно настаивали на том, что с колдуньей надо было разделаться окончательно, чтоб не бояться её тёмными ночами, и обвиняли Кафизель в мягкотелости, а другие утверждали, что, милосердно отпустив лати Фенгари, обитатели Баник обеспечили себе спокойное существование на Эгары вперед. Но, как бы значительны ни были разногласия обеих сторон, в одном латосы оказались полностью согласны – ничто не могло испортить сегодняшний праздник, когда можно, наевшись, напившись вволю и раздобрев, повеселиться, поплясать, почувствовать сплоченность людей и сплоченность мыслей.

Ожидание радостного события вытесняло из разума латосов все неприятные происшествия, которые так расстраивают и утомляют накануне Светлого торжества, и не дают предаться веселью. Может быть, они подумают об этом позже. Как-нибудь. Но не сегодня.

Таррель лежал на крыше, закрыв лицо руками. Грудь вздымалась тяжёлым не то от жары, не то от гнева, дыханием. Солнце жгло кожу. Крики, смех, балаганная дудка и песни заполняли всё вокруг. Таррель оторвал руки от лица и съехал по крыше. Схватился за ветку дерева, спрыгнул вниз и окунулся в прохладную тень сада. Здесь, на заднем дворе какого-то лавочника, что не пришёл сегодня торговать, тесно росли деревья и стоял огромный чан с водой. Таррель окунул в него голову и, едва не захлебнувшись, вынырнул.

– Проклятье! – прошипел он и ударил ладонью по воде, где стояло отражение его искажённого злобой лица.

На тропинке возле забора зашаркали торопливые шаги. Таррель выскочил в узкий переулок и наткнулся на тётку Кафизель. Лицо её было мрачным.

– Я что тебе сказал? – почти вскричал он, схватив Кафизель за локоть.

Кафизель молчала, уставившись себе под ноги.

– Ты, кажется, забыла, кто тебе помог? Забыла?

– Да не знала я, что они на неё накинутся! – шёпотом воскликнула Кафизель.

– Я что, сказал, чтоб её здесь избили?

– Да не знала я, что так выйдет! Попробуй их угомонить! Жива твоя Фенгари – и ладно! И на том спасибо скажи.

Кафизель выдернула руку.

– Это ты спасибо говори, Кафизель. – сказал Таррель и надел капюшон. – До конца жизни своей говори. Помни, кто тебя от мужа избавил. Знала бы, под чьими руками он умер – сейчас бы нам всем в ноги кланялась.

– Разель я и так поклонилась. Больше никому не буду.

Таррель развернулся и уже собирался уйти, как Кафизель шёпотом закричала:

– А вторая часть?

– Подавись! – сказал Таррель и бросил на землю большой круглый ардум.

"Щедрый угол" – любимое местечко и заядлых гуляк, и тех, кто не прочь спокойно посидеть за кружечкой хорошего хмельного, слушая басни стариков и новости молодых. Большой, двух ярусов деревянный зал с частыми колоннами из стволов дуба был гостеприимен ко всем. Маленькие окна под потолком пропускали совсем мало света, и потому сюда, помимо всех прочих, любил и такой народ заходить, который либо припрятаться хочет, либо незамеченным остаться, или же разговоры провести тихие, чтоб ни одно ухо не услышало.

Суетлив был хозяин харчевни латос Таака: всегда сновал по залу туда-сюда с четвёркой юрких помощников, вежливо интересуясь у гостей, не надобно ли им чего, не наполнить ли кружки доверху, не снять ли с углей новую порцию сочных угощений. В этот день работы ему выпало столько, что и захлебнуться, пожалуй, можно. Повсюду мелькали и неизвестные, и до тошноты знакомые лица с пьяными глазами и развязанными донельзя языками.

Запах пива и специй стоял в Щедром угле. Входная дверь стучала постоянно – кто-то заходил внутрь, вдыхая ароматы и благостно улыбаясь, кто-то выходил, кого-то выносили. Затерявшийся в этой толпе старик Пивси еле выбрался после того, как два приземистых латоса зажали его между собой, даже не заметив.

– Ох, кости мои, косточки… – приговаривал он после каждого столкновения с проходящими мимо людьми. Добравшись до хозяйского местечка, он уселся на высокий стул рядом и стал ждать, озираясь по сторонам и потирая ушибленные бока. Вскоре подошел и Таака.

– А, Пивси! Ну здравствуй. – сказал он. – А мы всё спорили, к какому времени тебя ждать.

– Да мне, собственно, и приходить-то не очень хотелось. – кивнул Пивси головой в сторону зала.

– Мне тоже! – сказал Таака. – Так ты, видно, ждёшь кого-то? – многозначительно спросил он. Пивси промолчал, отвернув голову в сторону.

– Да ладно тебе нос воротить, старик! – расхохотался Таака. – Уже каждый пёс знает, что паренёк твой в город вернулся. Вот и решили по кружечке ледяного пропустить, чего тут гадать?

– Прав ты, Таака, прав. – торопливо пробормотал старик. – Да только не нужно здесь об этом никому говорить, добро? Не хочу я шумихи.

– Ишь чего захотел, дед. Это тебе что, дом родной? Посмотри, сколько народу. И – на тебе! Чудолов. Ему сегодня вообще бы сюда не заявляться, пропадёт до вечера. Да куда там, до вечера, до ночи не выйдет!

Пивси вздохнул, и, кряхтя, достал из кармана блестящий ардум.

– Сосунком ещё тебя знаю, Таака. Не стыдно тебе?

Таака положил пол унора внутрь стола и сказал:

– Как придёт – отведу вас наверх, видишь, свободно там? – сказал он, показывая на верхний ярус харчевни. – Одни будете.

– Благодарствую. – буркнул Пивси.

Таака скрылся среди дубовых колонн. Пивси нетерпеливо стучал пальцами по столу, не отрывая взгляда от двери. Так он просидел неподвижно добрую половину часа, и уже почти собрался выйти на воздух, как откуда ни возьмись на стул рядом с ним опустился человек в плаще и устало поставил в ноги деревянный короб. Натянутый до носа капюшон до поры до времени скрывал Тарреля, но узнать его могли в любой момент, и тогда расспросов захмелевших латосов не избежать – и где был, и чего видал, и где зверюшек достал диковинных поинтересуются, да непременно ещё и случаи забавные из странствий рассказать потребуют. Не отделаешься. А особо пьяные и поколотить могут, дескать колдун, а не торгаш.

По утомлённому вздоху Тарреля стало понятно, что будет важный разговор, иначе бы ни ногой он в Щедрый угол не ступил и с Баник бы ушёл ещё давно.

Сквозь шум харчевни послышалось едва ли не единственное здесь ворчание. Оно приближалось.

Толстяк Гвор распихивал столы и стулья вместе с их очень возмущёнными таким вмешательством седоками. Таким единственно возможным для него способом он расчищал путь и себе, и снующему за ним товарищу, который казался совсем крохотным рядом со своим толстобрюхим приятелем. Не обращая внимания на сидящих Пивси и Тарреля, Гвор пропихнулся к хозяйской стойке и облокотился на неё, задев, как ему показалось, легонько, человека в плаще. Капюшон слетел с головы Тарреля, и он, злобно сверкнув глазами на Гвора, снова надел его. Толстяк заметил этот взгляд и, не то испуганно, не то удивленно крякнул, отодвинувшись на локтях.

– Вот так встреча! – пробормотал он и тут же напустил на себя предельную важность. – Вернулся ты, стало быть, в наш край. Признаться, пришло ко мне тогда предельное удивление.

Гвор старательно подбирал высокие слова. Коротышка юркнул между ними.

– Здравствуй, Фепель. – протянул Таррель руку коротышке, который схватился за неё обеими ладонями и тряс, что есть силы.

– Видал я, старина Чудолов, чем торговать ты сегодня вздумал. – сказал Фепель, улыбаясь во весь рот. – Вот же они ловкие, юркие! Я таких зверей ни разу не видел! Эх и пройдоха ты! И как только штуковины такие находишь, поделись секретом, от души?

– Ищу да нахожу. – ответил Таррель.

Гвор раздражённо хмыкнул.

– Ну, видать, сегодня небеса нам велят пропустить с таким человеком по кружечке. – потирая руки, сказал Фепель. Он сновал туда-сюда вокруг Тарреля и нервно оглядывался, ища прищуренными глазками хозяина.

– Это вы как-нибудь без меня. – сказал Таррель.

– Э! – обиженно протянул коротышка. – Это как это? С добрыми друзьями не выпьешь?

Таррель молча смотрел на него.

– Ну, как так? Давай-ка, вместе с нами повеселись. Не признаю я тех, кто после трудного дня сидит дома трезвый и в потолок глядит.

Таррель подпёр щёку рукой.

– За смелость, смышлёность да хитрость твою, Арнэ! – предпринял Фепель последнюю попытку. – Как не выпить? Не дело это!

– Потому-то я смышлён и хитер, Фепель, что не даю хмелю голову мою туманить. – ответил Таррель.

– Нет, ну что за человек такой, ты посмотри? – радостно указал Фепель на Тарреля, толкая Гвора в бок. – Ни изъяна. Где же они у тебя?

Мелкое, покрытое морщинами лицо Фепеля с сияющим лысым лбом и всё такой же широкой улыбкой заглянуло в капюшон. Таррель отшатнулся.

– Ну, не дури мне здесь! Совсем рехнулся ты, я смотрю? – сказал он.

– А куда деваться? – развёл руками Фепель. – Лица-то не показываешь. Поглядеть на тебя хочу.

– Ничего, перетерпится.

– Эх, серебром-то тебя небеса балуют, а вот добротой, видать, обделили. – обиделся Фепель.

– Небось, ардумов и не сосчитать, сколько получил сегодня. – тут же заметил Гвор, не глядя на Тарреля. Тот усмехнулся в тени капюшона.

– Да вот, пока шёл, потерял где-то возле харчевни целый унор. Ума не приложу, где же он выпал. Видимо, возле скамей.

– Идти нам пора, Фепель. – вдруг сказал толстяк. – Нечего здесь торчать. Тааки нет, пиво небось закончилось. Да и народу много. Другое место найдём.

Коротышка искренне огорчился, и его ёрзающие руки тут же опустились.

– Только же пришли, Гвор. Ну ладно. Пойдём. Счастливо, Таррель!

Арнэ помахал вслед уходящему Фепелю.

– Шагай, шагай…

Пивси всё это время тихо сидел рядом, скользя взглядом по залу. Откуда-то появился Таака и, хлопнув Арнэ по плечу, кивком указал идти за ним. Втроём они поднялись по лестнице на верхний ярус. Каждый стол со скамьями был отделен от следующего толстыми стенами из дубовых стволов.

– Решил и ты сегодня захмелиться, парень? – усмехнулся Таака, глядя на Тарреля. Тот снял капюшон, открывая бледное усталое лицо.

– Для Пивси принеси. Самого лучшего. И иди. – сказал Таррель, вкладывая в ладонь хозяина большой блестящий ардум.