Очень скоро вокруг Айсулуу сложился целый круг восхищённых взглядов, в который входили не только ребята из нашего и параллельных классов, но и ученики постарше. Для меня это было одновременно и тихим счастьем, и мучительным испытанием. С одной стороны, меня согревала мысль о том, что, несмотря на все различия между мной и другими мальчиками, мы всё же были схожи в вопросе красоты нашей новой одноклассницы. С другой стороны, во мне поднималась глухая, беспросветная грусть. Я прекрасно понимал, что шансов у меня нет. Среди рослых, громких и уверенных в себе ребят я был лишь тенью — незаметной и легко отодвигаемой в сторону. Мои чувства были обречены остаться безответными, и от того они становились ещё более острыми, ещё более личными – как нечто такое, что принадлежит тебе только потому, что не может принадлежать кому-то другому.

Разумеется, я не терял надежду окончательно. Где-то на дне моей романтической души теплилось робкое, сладостное представление о том, что при каком-то удачном, счастливом стечении обстоятельств мы с Айсулуу всё же сможем подружиться, что жизнь сама, без моего вмешательства, тихо подтолкнёт нас друг к другу, и всё случится легко и естественно, точно так и должно было быть.

Но, к сожалению, этот сценарий был возможен лишь только в моём воображении. В мечтах. В теории всё выглядело до смешного простым: подойти, произнести парочку самых обычных, ничем не примечательных слов, быть может фраз, улыбнуться, затеять обыкновенный, абсолютно незатейливый разговор – наподобие тех, что можно завести с каким-нибудь другим человеком, не задумываясь заранее о каждом слове. Однако, каждый раз, когда я решался сделать этот первый шаг, внутри меня всё сжималось – резко, как от совершенно неожиданного удара. Слова рассыпались прежде, чем успевали сложиться во что-то связное. И я снова застывал на месте — неподвижный, немой, с целым миром внутри и ни единым словом снаружи.

Когда судьба давала мне шанс — случайная встреча на перемене, соседство у доски, мимолётная близость в коридоре — моя смелость куда-то исчезала, сердце учащённо колотилось, мысли разбегались, голова пустела, и вместо слов, которые мне так хотелось сказать, оставалась лишь хлипкая, тревожная закомплексованность. Я боялся показаться глупым, неуместным, боялся, что она не поймёт меня или, что в ответственный момент мой голос дрогнет. Но больше всего я страшился, что она посмотрит на меня с усмешкой — той самой, от которой хочется провалиться сквозь землю и исчезнуть, словно тебя никогда и не было.

Иногда, когда очередной школьный день клонился к завершению, а я в очередной раз так и не нашёл в себе сил завязать с Айсулуу какой-нибудь элементарный разговор, снова отвёл взгляд в сторону или сделал вид, будто занят чем-то важным, — я заклинал себя забыть о ней. Я твердил себе, что это глупо, что моим мечтаниям не суждено претвориться в жизнь, что лучше вырвать это чувство сейчас, пока оно не проросло слишком глубоко и не стало частью меня. И я искренне убеждал себя в этом… я верил, что способен заглушить чувства, которые уже давно жили во мне помимо моей воли.

Безусловно, этим жалким попыткам не суждено было сбыться, ведь стоило мне очередным утром войти в класс и увидеть Айсулуу за школьной партой, как все чувства, которые я пытался погасить ночью, вспыхивали снова с прежней, а то и пущей силой.

Так я и жил — между сокровенным желанием стать ближе к той, которую любил, и малодушным желанием её забыть. День за днём я не мог выбрать ни то, ни другое, и оставался там, где обычно – в тени, на расстоянии, с молчанием вместо слов и надеждой вместо действий.

Я вынужден был прятаться, держась на безопасном расстоянии, с которого мог украдкой, незаметно наблюдать. Я ловил каждое слово, которое произносила Айсулуу, запоминал её интонации, движения, паузы между словами. Я знал, что может её обрадовать, а что напротив – в одно мгновение испортить настроение, о чём она может говорить с воодушевлением, о чём наоборот — с равнодушием и безразличием. Например, я знал, что Айсулуу очень любит запах мяты, а её любимый цвет — бирюзовый, и что она мечтает однажды побывать в Париже, увидеть этот город не с открыток, а своими глазами. Я знал, как меняется её смех, когда ей по-настоящему весело и хорошо, и как едва заметно хмурятся её брови, когда что-то идёт не так. Я знал её лучше, чем она могла себе представить. И хотя я понимал, что всё это вряд ли когда-нибудь пригодится, я не мог перестать наблюдать за ней.

Смирившись с тем, что я не могу выразить свои чувства напрямую, я начал действовать иначе – скрытно, почти тайно, как будто даже от самого себя. Я писал Айсулуу короткие записки, в которых осторожно, без подписи, делал разного рода и на разные темы комплименты. На День всех влюблённых я подкладывал безымянные валентинки на её стол — так, чтобы никто не увидел и не догадался, чья это рука. Я старался ухаживать за ней незаметно, не требуя от себя открытого шага и не рискуя быть разоблачённым. В этих крошечных, ни к чему не обязывающих знаках внимания было что-то утешительное: они позволяли мне чувствовать свою причастность к её жизни, не разрушая того хрупкого равновесия, в котором я научился жить.

Школьные годы шли своим чередом, сезоны сменяли друг друга, будни перетекали из одного в другой, классы менялись, лица взрослели, а мои попытки привлечь внимание Айсулуу по-прежнему оставались безуспешными. Что бы я ни делал, как бы ни старался – она просто-напросто меня не замечала. А порой, что было гораздо больнее и унизительнее, замечала лишь для того, чтобы тут же отвернуться, как отворачиваются от чего-то незначительного, случайно попавшего в поле зрения. И это мимолётное, равнодушное «заметила и забыла» ранило куда глубже, чем полная невидимость.

Моё терпение иссякало, а вместе с ним и надежда на то, что когда-нибудь Айсулуу разглядит во мне нечто большее, чем малознакомого одноклассника, случайно оказавшегося рядом. И тогда, как это часто бывает в юном возрасте, я начал менять тактику на агрессивную. Зимой, например, я с неожиданной для самого себя радостью участвовал в том, чтобы намылить Айсулуу снегом, – старательно, с азартом – стараясь как можно больше затолкать за шиворот белой рубашки. Я назойливо пытался заговорить с ней, даже когда она ясно давала понять, что не желает этого. И вот что было удивительно в этой ситуации: раньше, когда я мечтал о самом простом, непримечательном разговоре с Айсулуу, часами напролёт придумывал возможные начала предстоящей беседы, темы для разговора, перебирал в уме слова, выстраивал их в идеальные фразы, оттачивал формулировки, примерял интонации, и в итоге не мог решиться на их реализацию. Но стоило мне сменить тихую надежду на дурачество, как смелость объявилась тут как тут, появились десятки поводов подойти, сотни способов задеть, бесконечные вариации того что, можно сказать. Иногда я дразнил Айсулуу обидными словами. Я не понимал тогда, что делаю ей больно, а быть может и понимал, но не хотел задумываться об этом всерьез. Я руководствовался логикой, что любая эмоция — раздражение, злость, обида — лучше холодной пустоты и равнодушия, которых я навидался вдоволь. Пусть она злится. Пусть замечает. Лишь бы только не смотрела на меня, как на пустое место.

И вот однажды я добился своего – отношение Айсулуу изменилось ко мне. Сначала это были едва уловимые перемены – короткие неприязненные взгляды, лёгкая напряжённость в голосе, едва заметное раздражение, которое можно было принять за случайность или плохое настроение. Но со временем и под моим чутким, назойливым упорством её взгляды становились всё более холодными, ответы — резкими, хлёсткими. Она явно была раздражена моими глупыми выходками, а я, как заведённый, не мог остановиться. Я придерживался мнения, что если она злится на меня, то я хоть как-то существую в её мире, а значит это было лучше, чем не существовать вовсе. И этот самообман давал мне иллюзию смысла, позволял продолжать, даже когда внутренний голос подсказывал, что я хватил через край.

Так продолжалось до восьмого класса. Ближе ко второй половине учебного года я начал уставать — от собственного невежества, от бесконечных сомнений, от внутреннего разлада, который разрывал меня изнутри. То, что раньше казалось временным состоянием, стало невыносимо затянувшимся.

Во мне зрело ясное, тяжёлое понимание: дальше так продолжаться не может. Я больше не мог молчать и прятаться за нелепыми поступками, за агрессией, за неловкими попытками привлечь внимание Айсулуу. Всё неизбежно шло к тому, чтобы сделать то, чего я избегал все эти годы, — открыто и честно признаться в своих чувствах.

Повод для этого появился сам собой, словно сама судьба подталкивала меня к решающему шагу. Это случилось в преддверии очередного Дня всех влюблённых. Я заранее отправился в магазин, твёрдо решив выбрать самую лучшую валентинку. Она должна была быть идеальной – не слишком яркой, чтобы выглядеть навязчивой, но и не слишком простой, чтобы не обесценить всю глубину моих чувств.

Я долго перебирал открытки, рассматривал их, взвешивал, откладывал, снова возвращался, сравнивал, прокручивал в руках, словно от этого выбора зависела вся моя жизнь. В итоге я нашёл то, что искал. Это была дорогая, изящная открытка с тонкими узорами и аккуратными блёстками, которые мягко переливались на свету. В ней было что-то спокойное и одновременно торжественное. В тот момент мне казалось, что эта валентинка специально создана для Айсулуу — как единственно возможная форма признания, способная передать то, что я так долго носил в себе и не решался произнести вслух.

У меня был очень некрасивый почерк, и я понимал, что он мог испортить всё впечатление. Рисковать я не мог, а потому обратился за помощью к своему единственному, хорошему другу Данияру. Я рассказал ему о своём плане и попросил помочь.

Выслушав меня, он, конечно, сначала принялся подшучивать и издеваться, — по-дружески, без злобы – но, насмеявшись вдоволь, всё же согласился. Мы сели за стол, и я протянул ему листок с заранее подготовленным текстом.

Пока он медленно и старательно переписывал слова, тщательно выводя каждую букву, я молча наблюдал, как на бумаге появляются фразы и предложения, которые, возможно, изменят всю мою жизнь.

Когда валентинка была готова, я не мог налюбоваться ею. Она выглядела именно так, как я себе представлял: красивые, выверенные слова, аккуратный, ровный почерк, изящные узоры, мягко обрамляющие текст. Всё было на своих местах, всё соответствовало моему замыслу. Половина пути была пройдена. Теперь оставалось самое сложное — передать слова признания моей возлюбленной.

Разумеется, я не смог сделать этого сам, и Данияр прекрасно это понимал. Глядя на моё окаменевшее лицо, он аккуратно вынул любовное послание из моих застывших рук и сказал:

- Да не переживай ты так. От такой красивой валентинки Айсулуу точно будет твоей.

В этот момент весь оглушительный шум, какой обычно бывает в школьных коридорах во времена перемены, вдруг превратился в тихий, вязкий гул. Казалось, мир расплылся, а люди вокруг превратились в подневольные тени. Мысли остановились, в ушах гудело, в груди бушевало неистовое, дикое сердцебиение, которое отдавалось в висках, словно кто-то выстукивал тревожный марш. Я не думал, не анализировал, не строил догадок. Я просто стоял, ожидая в коридоре, точно преступник на скамье подсудимых, ожидающий окончательного решения по своей судьбе.

Когда мой друг подошёл к Айсулуу, он перемолвился с ней парочкой слов и протянул валентинку. Она на миг замерла, удивлённо подняв глаза и, медленно, почти настороженно, взяла послание — так, будто не верила, что оно действительно адресовано ей. Аккуратно раскрыв открытку, она бегло пробежала по тексту, после чего вернулась к началу и прочитала текст снова — уже медленно и вдумчиво. Когда же её взгляд скользнул в самый низ, туда, где было написано моё имя, её брови заметно приподнялись. На лице отразилась целая гамма эмоций: от неподдельного удивления до растерянности. Было ясно, что она пытается сопоставить привычный образ меня с тем человеком, который решился написать ей такие слова.

Данияр, этот непредсказуемый провокатор, разумеется, не смог удержаться. Он слегка наклонился и спросил, что она думает обо мне и о подаренной валентинке.

Айсулуу прикусила губу, на мгновение задумалась, словно примеряя возможные ответы на вкус, подняла глаза и ответила… без эмоций, без злости:

- Маленький козлёночек с большими ушами, - затем протянув валентинку обратно, добавила: - Верни ему открытку. Я не приму от него подарков.