Глава 7: Мертвый свидетель

Вечер опустился на Полоцк тяжелой, влажной шапкой. Городские улицы опустели раньше обычного – страх загнал людей в дома, заставил запереть засовы. Но были места, где жизнь кипела даже перед лицом смерти, потому что голод и нужда страшнее любых упырей.

Ратибор месил сапогами грязь в Нижнем посаде, у реки. Здесь, среди складов, дешевых корчем и бань, обитали те, чья любовь продавалась за медную монету. Если Ждан и стражник Гойко искали утех перед смертью, они искали их здесь.

Уже третий час дружинник ходил от двора к двору.

– Видела кого с Жданом?

– А со стражником? Баба была? Рыжая? Черная?

В ответ – только испуганные глаза и мотание головой. Прачки, служанки, портовые девки – все молчали. Одни боялись, что их обвинят в колдовстве, другие просто не хотели связываться с княжеским человеком.

– Да не было никого! – кричала кривая банщица. – Один он шёл, Ждан твой! Пьяный был, шатался, сам с собой говорил да в камыши полез!

Ратибор стискивал зубы. Этого не могло быть. Мужчина не спускает штаны перед пустым местом, чтобы умереть с улыбкой на губах.

Он уже собирался повернуть к детинцу, злой и уставший, когда у забора, за грудой гнилых бочек, заметил скорчившуюся фигурку. Девка, совсем молодая, куталась в драную шаль, дрожа не столько от холода, сколько от чего-то, что было внутри неё.

Ратибор узнал её – Малуша, сирота, что кормилась у причала, помогая чистить рыбу, а по ночам "грела" одиноких плотогонов.

– Малуша, – окликнул он.

Девка вздрогнула так, словно её ударили хлыстом, и вжалась в забор. Глаза у неё были огромные, черные от расширенных зрачков.

– Не бей, господин! Я ничего не брала!

– Не буду бить. Говорить надо.

Ратибор присел на корточки, чтобы быть с ней вровень.

– Гойко-стражника знаешь?

Малуша мелко закивала, кусая губы.

– Видела его вчера? Ночью? Перед тем, как… нашли его?

Девка зажмурилась и обхватила себя руками за плечи.

– Видела. Он у костра грелся. А потом… потом встал. Словно позвал его кто.

– Кто позвал? Баба? Ты видела бабу?

Малуша открыла глаза. В них плескался такой липкий, первобытный ужас, что Ратибор невольно оглянулся через плечо.

– Не баба это была, господин, – прошептала она едва слышно. – То есть, одета как баба. Плащ длинный, богатый. Но…

– Что "но"? Говори!

– Она не шла. Она текла.

Ратибор нахмурился:

– Как это?

– Я из-за угла смотрела. Гойко пошел за ней в тьму, как теленок на веревке. Шлем бросил, копье… А она впереди. Плавно так двигалась, как вода в реке. Плечи не шелохнутся, голова прямо, а сама вперед летит. Будто у неё под подолом и ног-то нет.

Малуша сглотнула, и слеза прочертила дорожку по грязной щеке.

– И следов она не оставляла, господин.

– Врешь, – отрезал Ратибор. – Грязь кругом по щиколотку. Вчера дождь был.

– Вот те крест! – девка перекрестилась грязной пятерней. – Гойко идет – чавкает, следы глубокие, тяжелые. А она… по жиже шла, а грязь даже не промялась. Будто туман по земле стелется.

Ратибор почувствовал, как холодок пробежал по спине. Не зверь, не человек. "Как вода текла". "Где печи горят". Слова старика в корчме сплетались с бредом перепуганной девки в страшный узор.

– Лицо видела?

– Нет. В капюшоне она была. Только… – Малуша замялась.

– Ну?

– Когда они мимо проходили… пахнуло от них. Сладко так. Вкусно. У меня аж голова закружилась, захотелось тоже за ними пойти, посмотреть…

– Чем пахло? – резко спросил Ратибор, уже зная ответ.

– Не знаю… Как кулич пасхальный. Как цветы заморские. Шафран, вот. Я его раз на торгу нюхала.

Ратибор выпрямился, бросив девке монету. Она схватила её, но даже не посмотрела – её трясло.

– Иди домой, Малуша. И запрись.

– Она вернется, господин? – прошептала она в спину дружиннику. – Та, что без ног?

Ратибор не ответил. Он смотрел в темный переулок, куда уводили невидимые следы. "Не оставляла следов".

Змее не нужно поднимать ноги. Она скользит. А если она огромная… то её вес распределяется по земле иначе, чем у человека.

Или это была лишь магия, морок, чтобы скрыть, кто – или что – на самом деле вело стражника на убой.

Теперь у него был свидетель. Свидетель того, что убийца не ходит по земле, как все люди.

Глава 8: Знахарка

Дом Велены стоял на самом краю посада, там, где человечье жилье уступало место молчаливой стене елового леса. Дырявый тын, в который были вплетены конские черепа – не для красоты, а для оберега, – скалился в сумерках белыми зубами.

Ратибор не любил бывать здесь. От избы несло горькой полынью, мышами и чем-то кислым, вроде броженого теста. Но идти больше было некуда: волхвы, служившие князю, молились Перуну и Велесу, а Велена знала то, что боги обычно игнорируют – темную, земную сторону жизни.

Он не стучал. Толкнул дверь, пригибаясь под низким косяком. Внутри было душно. В центре земляного пола тлел очаг, дым от которого уходил в отверстие в крыше, но большая часть его висела под потолком сизым облаком.

– Пришел всё-таки, – голос старухи прозвучал из угла, где в тенях сушились пучки трав, похожие на подвешенных вниз головой летучих мышей.

Велена вышла к огню. Она была стара, как болотная коряга, но двигалась бесшумно. Глаза её, выцветшие, почти белые, видели больше, чем глаза молодого воина.

– Смертью от тебя пахнет, Ратибор. Сладкой смертью.

Дружинник молча достал из-за пазухи свернутый лоскут с золотистой пылью.

– Что это, бабка?

Он развернул ткань. В свете углей пыльца блеснула тускло и зловеще. Запах шафрана тут же вступил в бой с запахом полыни, и Ратибору показалось, что воздух в избе стал тяжелее.

Велена не отшатнулась, как старик в корчме. Она вытянула костлявую руку, и её длинный ноготь, черный от земли, подцепил крупинку золота.

Она не стала нюхать. Она бросила пыльцу в огонь.

Очаг ответил мгновенно. Пламя, только что оранжевое и сонное, вдруг выбросило язык ядовито-зеленого цвета. Дрова зашипели, словно на них плеснули водой, но звук был похож скорее на рассерженный змеиный свист. Зеленый дым поднялся к потолку, скручиваясь в спираль.

Ратибор схватился за меч, отшатываясь.

– Что за бесовщина?!

Велена смотрела на огонь, не моргая. Лицо её, освещенное зеленым сполохом, казалось маской идола.

– Это не бес, – прошамкала она. – Бес – дух бесплотный. А это – жизнь. Плоть.

– Чья плоть?

– Того, кто меняет кожу.

Она повернулась к Ратибору. В её взгляде не было страха, только холодное, древнее понимание, от которого дружиннику стало не по себе.

– Это не зверь лесной, сынок. Зверь убивает, чтобы сытым быть. Это не человек. Человек убивает от злобы или за золото. А это… это старое. Древнее, чем наш лес. Оно живое, теплое, но кровь у него другая. Холодная. Оно жаждет тепла, потому что своего нет.

– Как убить это? – спросил Ратибор. – Мечом? Огнем?

– Как убить то, что не ходит, а течет? То, что смотрит тебе в глаза, а ты видишь не убийцу, а любимую?

Велена подошла к сундуку, окованному железом, и, покопавшись в тряпье, достала что-то маленькое, на шнурке из воловьей жилы.

– Держи.

Это был амулет. Куриная лапка, высохшая, черная, перевязанная пучком серебристой травы – одолень-травы, собранной в ночь на Купалу. И еще в ней был вплетен зуб. Острый, хищный зуб щуки.

– Это что?

– Отвод, – сказала Велена. – Та пыльца, что ты принес… Это не просто след. Это яд для ума. Вдыхаешь – и воля твоя тает, как воск. Ноги сами идут, руки сами пояс развязывают. Эта тварь берет не силой, она берет мороком.

Она насильно сунула амулет ему в ладонь. Когти куриной лапки царапнули кожу.

– Носи у сердца. Не снимай даже в бане. Пока он на тебе – морок не возьмет тебя сразу. Будет жечь, будет чесаться, но разум сбережешь. А без разума ты против неё – что телок на бойне.

– Против кого «неё»? – Ратибор шагнул к ней, хватая за сухое предплечье. – Ты знаешь, кто это! Назови имя! Старик в корчме болтал про змее-дев…

Велена вдруг оскалилась, показав редкие желтые зубы. Она вырвала руку с неожиданной силой.

– Имен не называй! – шикнула она. – Имя – это зов. Назовешь всуе – она услышит. Скажу лишь одно: ищи там, где лгут глазам. Ищи красоту, за которой гниль прячется. И не верь ничему, что увидишь, если почуешь этот сладкий дух.

Ратибор сжал амулет в кулаке. Он был теплым, почти горячим.

– Значит, живое… – повторил он. – Значит, смертное.

– Всё, что живет, может сдохнуть, – кивнула Велена, и зеленый огонь в очаге погас, оставив избу в привычном полумраке. – Но поспеши, дружинник. Скоро холод ударит. А чем холоднее на улице, тем злее она будет искать тепло. Сегодня троих взяла. Завтра возьмет десятерых.

Ратибор поклонился знахарке и вышел в ночь. Ветер ударил в лицо, но теперь он не казался просто ветром. Каждый шорох в темноте казался скольжением огромного тела, а каждый запах прелой листвы чудился запахом шафрана. Он повесил амулет на шею. Мертвая куриная лапка холодила грудь, но страх немного отступил. Теперь он знал: он охотится не на призрак. Он охотится на плоть, и эту плоть можно проткнуть железом.