Когда Ратибор вернулся к Тихой заводи, день уже клонился к закату. Кроваво-красное солнце, проглядывающее сквозь разрывы в тучах, красило воду в цвет ржавчины.
Толпа давно разошлась. Осталась лишь примятая трава, сломанные камыши да грязное месиво у кромки воды, где бабы полоскали белье, а мужики вытаскивали тело несчастного Зоряна. Земля здесь была истоптана сотней ног – лапти, сапоги, босые пятки. Читать следы в такой грязи было всё равно что искать иголку в стоге сена.
Но Ратибор был не просто воином, он был охотником. А охотник знает: зверь, даже самый хитрый, не подходит к водопою по людской тропе.
Он отошел шагов на тридцать в сторону, туда, где ивняк нависал над водой плотной стеной, создавая глубокую тень. Здесь было тихо. Мошкара звенела над ухом, да где-то в чаще ухал выпь.
Ратибор опустился на одно колено, внимательно осматривая песок. Сначала ничего необычного – только следы выдры да лапки кулика. Но потом, у самой кромки воды, там, где берег полого уходил в ил, он заметил странность.
Это не были следы лап. И не человеческие шаги.
Вдоль берега тянулась длинная, непрерывная борозда. Широкая, в две ладони. Казалось, кто-то волок здесь тяжелое, мокрое бревно. Или толстый корабельный канат.
Ратибор потрогал край следа. Песок был вдавлен глубоко и плотно спрессован.
– Тяжелая… – прошептал он.
Что бы ни оставило этот след, оно весило больше взрослого мужика. Если бы это тащили мешок с зерном, были бы следы ног того, кто тащит. Но рядом с бороздой песок был девственно чист. Ни отпечатка каблука, ни следа босой ноги.
Существо двигалось само. Ползло.
Борозда выходила из воды, делала петлю вокруг старой коряги и уходила вверх по склону, в сторону редкого леска. Движения были плавными, тягучими. Никаких резких рывков, характерных для раненого зверя или пьяного человека.
Ратибор пошел по следу, держа руку на рукояти меча. Борозда была ровной, словно желоб.
– Как вода текла, – всплыли в памяти слова девки Малуши.
Но вода не оставляет канав в твердом грунте.
След миновал песчаную отмель, прополз по глинистому участку, примяв молодую поросль лопухов. Стебли были не сломаны, а вдавлены в землю, расплющены чудовищным прессом.
И вдруг всё оборвалось.
Ратибор остановился, не веря глазам.
Посреди поляны, где земля была все еще мягкой, борозда просто исчезла. Она не сужалась, не растворялась. Она заканчивалась ровным полукруглым отпечатком, словно то, что ползло, внезапно вознеслось на небеса.
Дружинник обошел поляну кругом. Ничего. Дальше трава стояла стеной, не примятая ни ветром, ни живой ногой. Никаких деревьев рядом, на которые можно было бы вскарабкаться.
Существо, весом в несколько пудов, растворилось в воздухе.
– Крылья? – предположил Ратибор, глядя в сумеречное небо.
Но если бы у твари были крылья, чтобы поднять такой вес, от взмаха остались бы следы – прибитая пыль, разлетевшиеся листья. Здесь же – тишина и покой.
Он вернулся к концу следа и присел, касаясь пальцами края вмятины. В нос ударил едва уловимый, но уже знакомый запах. Сладкий, приторный, перебивающий гнилой дух болота. Аромат мускуса.
Тварь была здесь. Она вышла из воды, проползла три десятка шагов, выжидая или наблюдая за Зоряном… а потом исчезла, словно её и не было.
«Оно меняет форму», – подумал Ратибор, и от этой мысли ладони стали влажными. Ведунья Велена говорила, что это «плоть, меняющая кожу».
Если оно может быть тяжелым, как бревно, оставляя такие борозды, а через миг стать легким, как пух, или вообще принять облик человека, который ушел отсюда на двух ногах (но чьих следов он не мог различить в общей массе)… то как ловить такое зло?
Ратибор поднялся, чувствуя себя неуютно в наступающей тьме. Немым свидетелем был только этот след, уходящий в никуда. И этот след говорил: твой враг не подвластен законам природы, по которым живут звери и люди. Твой враг играет по другим правилам.
На княжеском дворе было тесно и шумно. Но это был не шум праздника или торга, а злобный ропот, похожий на рычание голодной стаи. Толпа купцов, ремесленников и просто зевак жалась к ступеням гридницы, требуя ответа. И ответа кровавого.
Когда Ратибор пробился через оцепление, он увидел в центре двора врытый столб и кучу хвороста. А рядом, на коленях в грязи, стоял человек, окруженный стражей.
Это был Гриня Моль – местный дурачок и травник-самоучка. Тихий, безобидный мужичонка, который вечно пах прелой листвой и разговаривал с грибами. Сейчас Гриня трясся мелкой дрожью, размазывая по лицу сопли и слезы, а его редкая бородёнка прыгала от страха.
Князь вышел на крыльцо. Одет он был богато, в куньей шапке, но лицо его было чернее тучи. Рядом стоял тот самый тиун, что кричал в леднике.
– Люди Полоцка! – зычно начал тиун. – Князь слышит ваш страх! Зло, что губит наших мужей, поймано! Вот он – чародей, что воду в реке портить удумал, напустив мор на людей!
Толпа взревела: «На костер!», «Смерть отравителю!».
Гриня заскулил, втягивая голову в плечи:
– Не я, батюшка-князь! Я только корешки копал! От поноса корешки, от золотухи… Не морил я никого!
– Молчать! – рявкнул тиун, пинком повалив травника в грязь. – У него в суме нашли болиголов и вороний глаз! Отрава! Этой дрянью он мужей и извел!
Ратибор почувствовал, как внутри закипает ярость. Это было проще всего: схватить первого попавшегося убогого, сжечь его на потеху черни и сказать, что дело сделано. А тем временем настоящая тварь будет смеяться в темноте.
Ратибор растолкал стражников и вышел вперед, встав между Гриней и князем.
– Дозволь слово молвить, князь! – крикнул он, перекрывая гул толпы.
Воевода Мстислав, стоявший за спиной князя, предостерегающе нахмурился, но князь поднял руку, останавливая стражу, уже готовую схватить наглеца.
– Говори, Ратибор. Нашел убийцу?
– Не он это, князь! – Ратибор указал на сжавшегося в комок Гриню. – Посмотри на него. У него сил не хватит курицу задушить, не то что троих здоровых мужиков одолеть. Стражник Гойко коня на скаку останавливал. А этот его повалил?
– Он травил их! – визгнул из толпы толстый купец. – Ядом!
– Ядом? – Ратибор повернулся к толпе. – От яда нутро горит, от яда человек блюет, пеной исходит, раздувается! А наши мертвецы – сухие, как щепки. Нет в нашем лесу такой травы, чтоб из человека воду за миг выпивала, да улыбку на лице оставляла! Это не отрава. Это сила, какой у Грини нет и быть не может.
Князь сузил глаза:
– Ты защищаешь его, дружинник? Может, вы заодно?
– Я защищаю правду, князь! – твердо ответил Ратибор, глядя правителю в глаза. – Если мы сейчас сожжем невинного, мы не просто кровь прольем зря. Мы успокоимся. Мы решим, что зло наказано. Стража уснет на постах, купцы поедут без охраны. И тогда тварь ударит снова. И крови будет больше. И кровь эта будет на нас.
Тишина повисла над двором. Люди начали переглядываться. Аргументы дружинника были просты и били в цель.
– Я видел следы у реки, князь, – понизив голос, добавил Ратибор так, чтобы слышали только на крыльце. – Там ползло нечто тяжелое, как груженая телега. Гриня весит меньше мешка с отрубями. Если казним его – настоящему убийце только услужим.
Князь молчал, раздумывая. Ему нужна была жертва, чтобы успокоить город. Но он был не дурак. Если казнишь травника, а завтра найдут новый труп – народный гнев снесет уже княжеские ворота.
– Хорошо, – процедил князь сквозь зубы. – Слова твои крепки, Ратибор. Но страх в городе еще крепче.
Он шагнул вперед, обращаясь к людям:
– Суд откладывается! Допросим татя с пристрастием, проверим слова его! В темницу его!
Стражники подхватили рыдающего Гриню и поволокли в подклеть. Толпа недовольно заворчала, но расходиться начала – зрелища не дали, но обещали позже.
Князь жестом подозвал Ратибора. Когда дружинник поднялся на ступени, лицо правителя было жестким, как гранит.
– Ты спас смерда, – тихо сказал он. – Но ты загнал в угол меня. Я дал тебе время. Его больше нет.
– Мне нужно найти логово, князь. Я знаю, что это не человек.
– Три дня, – отрезал князь. – Я дам тебе три дня, Ратибор. Через три дня, на закате, либо ты принесешь мне голову настоящего убийцы, либо Гриня пойдет на костер. А ты встанешь рядом с ним. За то, что покрывал зло и смущал народ.
– Три дня, – повторил Ратибор.
– Ступай. И молись своим богам, чтобы ты был прав. Потому что моя милость кончилась.
Ратибор поклонился и быстро спустился во двор. Спину жег тяжелый взгляд воеводы Мстислава. Три дня. Это было ничтожно мало, чтобы найти то, что умеет исчезать. Но достаточно, чтобы самому стать покойником.
Ночь укутала берег Полоты саваном. Не было ни луны, ни звезд – небо затянуло плотным, свинцовым сукном, и лишь редкие просветы позволяли угадать, где верх, а где низ.
Ратибор лежал в густых зарослях ивняка, по пояс укрытый палой листвой и жесткой осокой. Холод сырой земли пробирал через кафтан, кольчуга леденила плечи, но шевелиться было нельзя. Охота на хищника требует терпения камня.
Он выбрал место в ста шагах от того омута, где нашли сына кузнеца. Логика подсказывала: зверь возвращается к удачной тропе. Но инстинкт ныл, как больной зуб, шепча, что эта тварь – не волк и не медведь. У нее другие законы.
Первые часы прошли под аккомпанемент ночной жизни реки. В камышах возились ондатры, где-то ухала сова, а хор лягушек гремел так, что закладывало уши. Это было добрым знаком: пока "болотные певуньи" кричат, рядом нет ни цапли, ни щуки, ни чего похуже.
Ратибор сжимал рукоять меча, смазанного сажей, чтобы не блестел. Глаза привыкли к темноте, различая силуэты коряг и черный блеск воды. Мысли текли вяло, путаясь с дрёмой. Три дня… Травник в подклети… Спущенные штаны мертвецов…
А потом мир изменился.
Это произошло не сразу. Сначала с реки пополз туман. Он был густым, белесым, словно кто-то вылил в черную воду бочку скисшего молока. Туман не стелился по воде, он вставал стеной, скрадывая звуки, поглощая очертания берега. Он полз к засаде Ратибора, касался лица влажными, холодными пальцами, оседал росой на усах.
Видимость упала до вытянутой руки. Ратибор моргнул, силясь проглядеть сквозь мутную пелену, но та была непроницаема.
И тут наступила тишина.
Лягушачий хор оборвался не постепенно, а разом. Словно невидимый дирижер взмахнул палочкой – и сотни глоток захлебнулись страхом. Замолчали сверчки. Затих ветер в верхушках ив. Даже вода перестала плескаться о коренья.
Полоцк, мир живых, остался где-то далеко, за спиной. Здесь, у кромки воды, воцарилась Пустота.
Ратибор почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Это было не затишье перед бурей. Это была реакция всего живого на присутствие Смерти.
В груди вдруг стало горячо. Амулет ведуньи Велены – сушеная куриная лапка – словно нагрелся под рубахой, начал колоть кожу острыми когтями, вызывая зуд. Ратибор хотел было почесаться, но замер.
В тумане, там, где должна быть река, что-то было.
Звука не было. Не было плеска весел, не было чавканья сапог по грязи. Но Ратибор кожей ощущал тяжелое, давящее присутствие. Словно огромная гора медленно смещалась в пространстве.
Голова начала кружиться. Веки стали тяжелыми, накатила сладкая, тягучая усталость. Захотелось встать, выйти из укрытия, посмотреть, что там белеет во мгле… Захотелось опустить меч.
«Морок!» – прожгла мысль.
Амулет царапнул грудь сильнее, боль отрезвила. Ратибор прикусил губу до крови, прогоняя наваждение.
Он вглядывался в молочную стену до рези в глазах. Ему казалось, что он видит движение – плавное, тягучее колыхание тьмы внутри тумана. Огромный силуэт? Изгиб исполинского тела? Или просто игра воображения, испуганного разума?
– Покажись… – одними губами прошептал он. – Только покажись.
Но ничего не произошло.
Ни всплеска, ни атаки, ни горящего взгляда. Сущность прошла мимо. Или постояла, выжидая, пробуя воздух своим раздвоенным языком, и, не почуяв легкой добычи, утекла дальше.
Туман стоял еще долго, давя на плечи. Ратибор лежал, чувствуя, как деревенеют ноги. Он проиграл этот раунд. Тварь не пошла по старой тропе. Она была хитрее. Или же…
Лягушки, осмелев, неуверенно подали голос – одна, другая, и вскоре хор возобновился, хоть и не так бойко.
Тварь ушла. Но куда?
Ратибор медленно поднялся, отряхивая мокрые листья. Его трясло от напряжения и холода. Охота не удалась. Капкан остался пустым.
Но тишина, которая стояла над рекой минуту назад, сказала ему больше, чем любой свидетель. Зверь здесь. И зверь голоден. И если он не клюнул на засаду у реки, значит, он нашел еду в другом месте.
И тут, словно в подтверждение его черных мыслей, далеко, со стороны дальних хуторов, разорвав ночную тишину, донесся крик. Не лягушачий, не птичий. Человеческий.
Ратибор рванул меч из ножен и побежал на звук, проклиная туман, ночь и свою неудачу.
Ноги сами несли его сквозь подлесок. Ветки хлестали по лицу, как розги, цеплялись за плащ, пытаясь удержать, но Ратибор не чувствовал ни боли, ни усталости. В ушах всё ещё стоял тот крик – полный смертного ужаса, оборвавшийся так внезапно, словно кричащему перерезали глотку.
Туман, плотный у реки, здесь, на возвышенности, редел, превращаясь в рваные клочья, цепляющиеся за стволы сосен. Ратибор бежал на дальний хутор – уединенное хозяйство бортника Микулы, стоявшее особняком, в версте от городской стены. Глухое место. Идеальное для тех, кто ищет уединения… или жертву.
Когда впереди показался черный силуэт избы, Ратибор замедлил шаг, выравнивая дыхание. Меч лежал в руке привычной тяжестью, но ладонь была мокрой от пота.
Было тихо. Слишком тихо. Даже дворовый пес Брехун, известный своим скверным нравом, не встречал чужака лаем.
– Микула! – позвал Ратибор, но голос его прозвучал глухо, словно вата тумана поглотила звук.
Ворота плетня были распахнуты настежь. Одна створка сиротливо скрипела, раскачиваемая ветром.
Ратибор шагнул во двор, готовый к удару.
Никто не напал. Двор был пуст, лишь перевернутая корзина да рассыпанная поленница говорили о том, что здесь недавно кто-то бежал в панике.
Дружинник подошел к крыльцу. Дверь в избу была приоткрыта. Из темного провала тянуло холодом и… тем самым запахом. Едва уловимым теперь, выветривающимся, но всё еще узнаваемым. Шафран. И сладкая гниль.
Ратибор зажег от огнива припасенный в суме факел-смоляк. Яркий, трескучий свет разогнал тени, и дружинник едва не споткнулся.
У самого крыльца, в грязи, лежал человек.
Это был Микула. Крепкий, жилистый мужик, который мог в одиночку завалить медведя. Сейчас он выглядел как сдутый пузырь. Его одежда была разорвана, штаны спущены до лодыжек, обнажая иссохшие, серые бедра. Лицо Микулы было обращено к звездам, и на нем застыла та же чудовищная, блаженная улыбка, что и у других.
Он высох до дна.
– Проклятье… – выдохнул Ратибор, опускаясь на колено. Тело было еще теплым. Он опоздал всего на несколько минут.
Но тут свет факела выхватил из темноты еще одно пятно. Чуть поодаль, у колодца, лежало что-то белое.
Ратибор поднял факел выше.
Женщина.
Это была молодая жена бортника. Она лежала навзничь, раскинув руки, словно пытаясь отползти. Её сарафан был задран, длинная коса растрепалась в грязи.
Ратибор подбежал к ней, надеясь, что она просто лишилась чувств. Он перевернул её лицо к свету и отшатнулся.
Она была мертва. Но выглядела она… иначе.
Если Микула, как купец и стражник, был похож на высушенную мумию с пепельной кожей, то женщина выглядела так, словно просто уснула. Бледная, но не иссушенная. Плоть не покинула её.
Зато на груди, прямо напротив сердца, на белой рубахе расплывалось темное пятно. Кровь.
Но самой раны видно не было – ткань не была разрезана ножом или пробита стрелой. Казалось, удар прошел сквозь материю, не повредив её, но убив плоть под ней. И лицо женщины… На нем не было улыбки наслаждения. Оно было перекошено гримасой боли и дикой, запредельной ярости.
Ратибор встал, озираясь. Тени плясали по стенам избы, и ему казалось, что за каждым углом кто-то прячется.
Пятеро.
Ждан, Гойко, Зорян. И теперь эти двое.
Но здесь что-то было не так. Впервые «Змея» убила женщину. И впервые она оставила кровь.
Ратибор сжал рукоять меча до белых костяшек.
Он устроил засаду у реки, как дурак, слушая лягушек, а тварь в это время пировала здесь. Княжеский срок в три дня таял, как снег в печи, а крови становилось только больше. Он стоял посреди чужого двора, вдыхая остатки сладкого аромата, и понимал: он не охотник. Пока что он лишь тот, кто считает трупы.
О проекте
О подписке
Другие проекты