Глава 5: Липкий след

Ледник, врытый в северный склон холма за детинцем, дышал могильным холодом. Здесь хранили мясо для княжеского стола, но сегодня дубовые полки занимало иное мясо. Три тела, прикрытые рогожей, лежали в глубине. Однако Ратибора интересовали не они.

В предбаннике, на грубых лавках, были свалены в кучу вещи покойных. Стражники с брезгливостью сбросили их здесь, стараясь лишний раз не касаться "порченых" одежд.

Ратибор зажег лучину от факела на стене. Огонек затрещал, отбрасывая дерганые тени.

– Посвети-ка, – бросил он молчаливому холопу, сторожившему вход. Тот неохотно подошел, держа огонь на вытянутой руке, и косился на кучу тряпья, как на гнездо гадюк.

Первым делом Ратибор взялся за кафтан купца Ждана. Сукно добротное, дорогое, заляпанное теперь речной грязью и тиной. Дружинник вывернул карманы – пусто. Мародеры или стража уже подчистили мошну, но Ратибор искал не серебро.

Он отбросил кафтан и потянул к себе штаны купца – те самые, сафьяновые, широкие, что нашли спущенными.

– Смотри-ка, – пробормотал он.

В свете лучины влажная ткань заблестела. Но не мокрой грязью. На внутренней стороне штанин, там, где ткань касалась бедер, тянулась странная, переливающаяся дорожка. Она была похожа на след гигантской улитки, но гуще и прозрачнее. Слизь едва заметно светилась, преломляя желтый свет огня, отливая то перламутром, то зеленоватым, то розовым.

Ратибор, поборов отвращение, коснулся слизи пальцем.

Она была липкой, тягучей, как смола, но при этом удивительно теплой, словно хранила жар чужого тела даже здесь, в холоде ледника.

– Фу, ну и гадость, – сморщился холоп. – Это что, семя, что ли? Блудил он там, бесстыдник?

– Не семя, – покачал головой Ратибор, растирая субстанцию между пальцами. – Семя стынет и белеет. А это… смотри.

На глазах вещество начало меняться. От тепла пальцев и соприкосновения с воздухом слизь стремительно высыхала. Она перестала быть липкой и рассыпалась мельчайшей, невесомой пыльцой.

Палец Ратибора словно покрыли сусальным золотом. Золотистая пыль заискрилась в свете лучины.

– Золото? – глаза холопа жадно округлились.

– Пыль, – осадил его Ратибор. – Пыльца. Как с крыльев мотылька, только тяжелее.

И тут его ударил запах.

Пока слизь была влажной, она почти не пахла. Но стоило ей превратиться в пыльцу, как в спертый, пахнущий сыростью и гнилым деревом воздух ворвался аромат, которому не было места на суровом севере.

Это был не запах Полоцка – не дым, не деготь, не еловая смола.

Запах был горячим, душным и вызывающе дорогим.

– Что за… – Ратибор поднес пальцы к носу.

Пряности. Острый, терпкий запах шафрана, от которого першило в горле. Сладкий, животный дух мускуса. Запах благовоний, которыми умасливают тела вельмож, и аромат перезревших южных фруктов.

Это был запах греха, роскоши и далекого юга, откуда привозили шелка и вина.

Ратибор схватил порты стражника. На грубом льне кольчужного поддоспешника – тот же след. Та же переливающаяся дорожка, превращающаяся в золотую пыль.

Одежда юного Зоряна, найденная на берегу – те же следы на рубахе, которую парень, видимо, снял в спешке.

Все трое коснулись чего-то, что источало этот аромат.

– Царьград… – прошептал Ратибор. Только византийские послы да самые богатые купцы пахли так. Но откуда в полоцкой грязи, в камышах, среди лягушек взяться такому аромату?

Ратибор аккуратно стряхнул золотистую пыльцу с пальца на лоскут чистой ткани и завернул его.

Это была не болотная кикимора и не леший. Леший пахнет мхом и псиной. А убийца пах как дорогая столичная шлюха или жрица неведомого культа.

– Вымой руки, – бросил он холопу, который завороженно смотрел на золотые искры на ткани. – И рот закрой. Если кто спросит – вши у них были. Обычные вши.

Дружинник вышел из ледника, жадно хватая ртом холодный осенний воздух, чтобы вытравить из ноздрей этот сладкий, приторный яд. След был найден. Липкий, золотой и совершенно невозможный. И он вел не в лесные чащобы, а туда, откуда в город приходят заморские товары и чужие сказки.

Глава 6: Старик-Странник

Корчма «Хмельной Тур» у речных причалов встречала густым, хоть топор вешай, дымом и гомоном подвыпившей толпы. Здесь пили не ради веселья, а чтобы залить липкий страх, окутавший город. Дружинники, сплавщики леса, мелкие торговцы – все сбивались в кучи, обсуждая «иссушителя», и каждая кружка браги делала слухи всё страшнее.

Ратибор протиснулся сквозь толчею, не обращая внимания на косые взгляды. Ему нужен был лишь один человек.

Он нашел его в дальнем углу, у самой печи. Лука Кривой – старый кормщик, чье лицо напоминало печеное яблоко, а левый глаз был скрыт бельмом. Говорили, что Лука ходил на ладьях в такие дали, где вода соленая, а солнце плавит смолу на палубе. Ходил к грекам, в сам Царьград.

Старик цедил дешевое пиво, горбясь над столом. Ратибор молча опустился на лавку напротив.

– Здрав будь, Лука, – дружинник положил на стол тяжелую руку.

– И тебе не хворать, коль не шутишь, – проскрипел старик, не поднимая головы. – Мед есть? Али спросить чего хочешь?

– Спросить.

Ратибор огляделся – не подслушивают ли. Но в корчме орали пьяную песню, и до них никому не было дела. Дружинник достал из-за пазухи свернутый лоскут ткани.

– Нюх у тебя, говорят, хороший на чужие земли, – тихо сказал он, разворачивая тряпицу. – Глянь. Знаешь, что это?

Лука прищурил здоровый глаз. Золотистая пыльца тускло мерцала на ткани в свете сальной свечи.

– Блестит… Золото мыл? – усмехнулся старик и наклонился ближе, чтобы принюхаться.

В то же мгновение усмешка сползла с его лица, как шелуха с луковицы.

Лука отшатнулся так резко, что опрокинул скамью. Его лицо, только что красное от пива и жары, вмиг стало серым, как речная галька. Руки, перевитые жилами, затряслись.

– Убери! – зашипел он, махая руками, словно отгоняя дым. – Убери, парень, Христа ради! В печь брось!

– Ты знаешь, что это, – не спросил, а утвердил Ратибор, глядя в расширенный от ужаса глаз старика.

– Заверни, говорю! – Лука сорвался на визг, привлекая внимание соседей. Ратибор быстро спрятал тряпку в кулак.

Старик тяжело дышал, хватая ртом воздух, будто только что вынырнул с глубины.

– Откуда у тебя это? – прошептал он, отирая пот со лба. – В Полоцке такому быть нельзя. Не живет оно тут.

– Что «оно», Лука? Говори.

Кормщик трясущимися руками схватил свою кружку, осушил её одним глотком и ударил дном о столешницу.

– Понт Эвксинский, – сипло выдохнул он. – Теплое море. И дальше, к югу, у ромеев. Я слышал этот запах в портах, где пропадали моряки. Сладкий, как мед, но после него – только смерть.

– Что это за зверь?

– Не зверь, – Лука наклонился через стол, понизив голос до свистящего шепота. – И не человек. Ромеи зовут их Ламиями. Или Ехиднами. Змеиные девы.

Ратибор скептически хмыкнул, но рука невольно сжала амулет под рубахой.

– Бабьи сказки, Лука. Русалки с хвостами?

– Не сказки! – в глазах старика плескался подлинный ужас. – Днем они прячутся. Выглядят как женщины, красивые, глаз не оторвать, только глаза у них… холодные. А нутром – гады ползучие. Им семя мужское нужно, чтобы род продлить, у них только девки родятся. Они охотятся на мужчин. Одурманивают. Этот запах… – Лука вздрогнул. – Это их яд. Ты дышишь им и сам к ней идешь, как телок на убой. А когда дело делается… она выпивает тебя. Не кровь, нет. Силу живую. Тепло. Душу.

Ратибор вспомнил иссушенные тела. Серые, пустые оболочки.

– А тело?

– Сохнет, – кивнул Лука, видя, что парень ему верит. – Остается труха.

Дружинник откинулся назад, упершись спиной в бревенчатую стену. Всё сходилось. Иссохшие тела, улыбки наслаждения, золото на одежде, шафранный дух. Но разум воина искал изъян в этой байке.

– Не сходится, дед, – твердо сказал Ратибор. – Это тебе не южные острова. Тут север. Осень на дворе, заморозки ночью. Змеи в норы попрятались, спят. Холоднокровные они, тепла им надо. Твоя южная гадина тут бы за ночь околела и сдохла под первым кустом.

Лука посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

– Потому и жрут так часто, дурень, – мрачно ответил старик. – Чтоб не замерзнуть. Чужим жаром греются. Огонь внутри себя топят нашими жизнями.

Он снова налил себе пива, расплескивая пену по столу, но пить не стал.

– Не знаю, как она сюда попала, воевода, – Лука впервые назвал его уважительно. – В трюме ли привезли, сама ли приползла. Но если это та тварь, о которой в портовых притонах Царьграда шепчутся… ищи, где жарко. Где печи горят. На холоде ей смерть.

Ратибор встал, бросив на стол серебряную ногату.

– Где Царьград, а где мы… – пробормотал он, скорее для себя.

– У зла нет верст, сынок, – сказал Лука ему в спину. – Береги шею. Чешую мечом не взять.

Ратибор вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, но теперь он не бодрил. Дружиннику казалось, что в порывах ветра он снова слышит тот приторно-сладкий запах смерти. Сказка про южных дев казалась бредом, но лоскут с золотой пылью в кармане жег бедро.

– Где жарко… – повторил он слова старика. В Полоцке жарко было только в банях да у кузнецов.

«Глупости», – оборвал он себя. Но рука легла на рукоять меча, и пальцы побелели от напряжения. Он знал, что старик не врал про свой страх. А страх старого моряка стоил дороже любой правды.