Когда адреналин от стычки у кустов схлынул, вернулся холод. И на этот раз он пришел не как гость, а как хозяин.
Элиф вернули на её место у края поляны, подальше от благодатного жара костров. Солдаты заняли лучшие места у огня, создав живую стену спин, закрывающую тепло. Ей достались только сквозняк и сырость, поднимающаяся от земли.
Её изодранное белое платье, пропитанное потом, дождем и грязью, сейчас казалось не одеждой, а ледяным компрессом. Шелк прилип к телу, вытягивая последние крохи тепла.
Она попыталась сжаться в комок, обхватить себя руками, но веревки мешали.
Зуб на зуб не попадал. Сначала это была мелкая дрожь, но вскоре тело начало биться в неконтролируемых судорогах. Челюсть стучала так громко, что Элиф казалось, этот костяной перестук слышен во всем лесу.
Она зажала рот ладонью, пытаясь унять дрожь, но безуспешно. Кончики пальцев потеряли чувствительность. Нос онемел.
Она замерзала. Тихо, неизбежно, в двух шагах от огня и сытых людей.
На другом краю поляны, на поваленном бревне, восседал Торстен. Он снял шлем, и отблески пламени играли на его заплетенной бороде и шрамах.
В руках он держал огромный кусок мяса на реберной кости. Он ел медленно, методично, отрывая зубами куски плоти, как волк. Жир блестел на его губах.
В какой-то момент он перестал жевать.
Его тяжелый, свинцовый взгляд уперся в темный угол, где лежала Элиф.
Он видел, как содрогается под жалкой дерюгой маленький белый сверток. Он слышал дробный стук зубов.
В его глазах не промелькнуло жалости. Торстен не знал, что такое жалеть слабого. Слабый должен умереть, чтобы не быть обузой стае. Таков закон Севера.
Но Элиф не была частью стаи. Она была вещью. Грузом. Инвестицией.
Если она умрет от воспаления легких сегодня ночью, его отец, Старый Ярл, придет в ярость. Если она приедет больной, в бреду, ритуал может пойти не так. Испорченный товар не стоит того золота и тех усилий, что они уже потратили.
Торстен проглотил кусок мяса, вытер рот тыльной стороной ладони и пнул ногой скатанную в рулон шкуру, на которой сидел один из его людей.
– Киньте ей шкуру, – пророкотал он. Голос был будничным, лишенным эмоций. – Иначе околеет до рассвета.
Воин, чье сиденье только что отобрали, недовольно буркнул, но спорить не посмел. Он поднял тяжелый сверток и, не вставая, швырнул его в сторону Элиф.
– Vær så god, – сплюнул он.
Тяжелая, ворсистая масса шлепнулась прямо на Элиф, придавив её к земле и выбив облачко пыли.
Это была овечья шкура. Старая, невыделанная, жесткая, как кора дерева.
От неё исходил удушающий смрад. Шкура пахла прогорклым салом, впитавшимся потом десятков мужчин, которые спали на ней годами, мокрой шерстью и чем-то кислым. В замке отца такую тряпку побрезговали бы положить даже собаке в будку.
Элиф чуть не вырвало от запаха, ударившего в нос.
Но под запахом скрывалось другое. Тепло.
Грубая шерсть хранила животное тепло и не пропускала ветер.
Забыв о брезгливости, повинуясь только инстинкту самосохранения, Элиф вцепилась в шкуру связанными руками. Она подтянула её к подбородку, зарылась в неё лицом, укуталась с головой, создавая кокон.
Мерзкая вонь заполнила легкие, но дрожь начала утихать. Шерсть колола кожу, но согревала мышцы. Кровь снова начала циркулировать в онемевших конечностях.
Торстен, увидев, что "товар" упакован, потерял к ней интерес и вернулся к обгладыванию кости.
Элиф лежала под вонючей шкурой, и её дыхание выравнивалось. Она согрелась. Она выжила ещё один час.
Она закрыла глаза, но сон не шел. Теперь, когда тело перестало кричать от холода, проснулся разум.
«Я не сплю, – сказала она себе. – Я слушаю».
Лагерь жил своей жизнью.
Здесь, в тепле шкуры, в темноте, она стала невидимой. Для них она была кучей тряпья. А при куче тряпья можно говорить о чем угодно.
Она напрягла слух, вычленяя из общего гула голосов, треска дров и чавканья отдельные фразы на северном наречии.
– …перевал…
– …отец…
– …вдова…
– …яд…
Она жадно ловила каждое слово, каждое имя, каждую интонацию. Они думали, что везут бессловесную овцу. Но под вонючей овечьей шкурой лежал волчонок, который учился охотиться.
Утро пришло не с пением птиц, а с грубым пинком по сапогу.
– Opp med deg! – «Вставай!»
Солдат с рябым лицом, тот самый, что водил её к кустам, навис над ней с ножом. Элиф дернулась, но он не собирался её резать. Лезвие полоснуло по веревкам на запястьях.
Путы упали.
Кровь хлынула в онемевшие кисти рук с такой силой, что пальцы пронзило тысячей горячих иголок. Элиф закусила губу, чтобы не зашипеть от боли, и принялась растирать синие запястья, покрытые коркой запекшейся крови и сукровицы.
Она села на своем лежбище из шкур. Лагерь собирался. Костры дымились, превратившись в серые кучи золы. Люди сворачивали шатры, седлали коней. Все двигались быстро, деловито, не обращая на неё внимания.
Пока не подошел Эрик.
Второй сын Ярла шел, слегка прихрамывая. В отличие от братьев, он был закутан в плащ до самого носа, словно постоянно мерз. Его лицо было бледным, умным и злым.
В руке он держал деревянную миску.
Элиф почувствовала, как спазмом сжался желудок. Голод, заглушенный сном и страхом, проснулся и зарычал.
Эрик остановился перед ней. Он не протянул миску. Он демонстративно перевернул её.
Содержимое шлепнулось прямо на землю, у ног Элиф, на край засаленной шкуры.
Это был кусок хлеба – черный, каменный, с пятнами зеленоватой плесени по краю. И кусок мяса.
Элиф посмотрела на мясо. Это был не стейк и не ломоть жаркого. Это был огрызок. Жирный мосол с остатками жил и хрящей, на котором отчетливо виднелись следы чьих-то зубов. Кто-то из воинов (может, Бьорн, а может, и пёс) уже грыз его вчера вечером, не доел и бросил.
– Жри, принцесса, – ухмыльнулся Эрик. Его голос был вкрадчивым, тихим, проникающим под кожу. – Здесь нет марципанов. И серебряных ложек нет. У нас кто не успел – тот доедает за псами.
Он ждал. Ждал гримасы отвращения. Ждал слез. Ждал, что «неженка» отвернется от этой гадости и выберет голодную гордость.
Элиф медленно перевела взгляд с объедков на его лицо. В глазах Эрика светилось холодное любопытство ученого, ставящего эксперимент над крысой.
«Ты хочешь увидеть, как я сломаюсь. Как я буду плакать над костью».
Элиф протянула руку.
Она взяла кусок мяса. Он был холодным, липким от застывшего жира и грязным от земли.
Ей казалось, что её сейчас вывернет наизнанку. Её воспитывали так, что даже пятнышко на скатерти было трагедией.
Но сейчас на кону стояло нечто большее, чем манеры. Если она ослабеет от голода, она не сможет бежать. Если она упадет с лошади, её добьют.
Она поднесла огрызок ко рту.
Челюсти сжались.
Мясо было жестким, как подметка. Жилистым, безвкусным, соленым.
Она оторвала кусок, помогая себе пальцами, и начала жевать. Громко. С усилием.
Всё это время она смотрела Эрику прямо в глаза. Не моргая. Не опуская взгляда.
Это была дуэль.
Она ела объедки не как собака, подбирающая крошки, а как королева на пиру. С прямой спиной и вызовом во взгляде. «Смотри. Мне не противно. Я съем хоть грязь, хоть ваших крыс, но я не сдохну. Я возьму силы даже из этого мусора, чтобы пережить вас всех».
Улыбка Эрика дрогнула и сползла с лица. Его эксперимент пошел не по плану. Он ожидал увидеть сломленную аристократку, а увидел голодного зверя, который знает цену жизни.
Он фыркнул, пытаясь сохранить лицо:
– Не подавись.
И, развернувшись на пятках, захромал прочь.
Элиф проглотила жесткий ком, который царапал горло. Затем взяла черствый хлеб. Ей нужно было съесть всё. До крошки. Каждая калория была пулей в её обойме для будущей войны.
О проекте
О подписке
Другие проекты