Глава 30: Цена победы

Сделав глубокий вдох, чтобы унять дрожь, Ростислав шагнул вперёд, прямо к князю. Толпа замерла, ожидая, что он будет спорить, оправдываться. Но он молчал. Он посмотрел в глаза Олегу, и в его взгляде не было больше гордости или вызова. Только холодная, тяжёлая решимость и безмолвная сделка. "Ты не трогаешь их. Я делаю всё, что ты скажешь".

– Не нужно двойной дани, – его голос прозвучал на удивление спокойно, перекрывая гневный гул. – И не нужно забирать десятую часть мужчин. Они нужны здесь, чтобы восстановить деревню и защитить наших женщин.

Он сделал паузу и обернулся. Но смотрел он не на толпу. Он смотрел на свой маленький, израненный отряд – на Борислава, на Ярило и Всеволода, на тех немногих, кто выжил с ним в аду. Он посмотрел в глаза каждому.

– Мы начали это дело, – сказал он просто, и в этих словах было всё. – Мы и заплатим цену.

А потом он снова повернулся к князю.

– Я пойду. И поведу своих людей. Тех, кто захочет пойти со мной добровольно. Мы будем чинить твои стены, княже.

Это была капитуляция. Публичная. Безоговорочная. Он склонил голову перед властью, чтобы защитить то, что было ему дороже чести.

Князь Олег улыбнулся. Это была улыбка хищника, который наконец-то дожал свою жертву. Он победил. Он не просто заставил его подчиниться – он заставил его сделать это добровольно, на глазах у всех, унизив его как героя и как мужчину.

– Хороший мальчик, – прошипел он так, чтобы слышал только Ростислав. – Ты сделал правильный выбор.

Затем он выпрямился и громко, для всех, произнёс:

– Вот что значит настоящий герой! Он не прячется за спины своего народа, он принимает ответственность! Деревня свободна от дани и повинности! Я забираю только этих добровольцев!

Толпа, услышав это, мгновенно сменила гнев на милость. Они получили то, что хотели – их не тронут. Ценой свободы Ростислава и его отряда. Люди начали радостно переговариваться, облегчённо вздыхая. Никто уже не думал о том, что их герой только что продал себя в рабство ради них.

Так закончилась битва за Вешнюю Поляну, и так началась настоящая плата за победу. Для Ростислава начинался новый, ещё более трудный и унизительный этап его жизни. Он уходил из родной деревни рабом, оставляя своих женщин под негласным надзором мстительного и похотливого князя. И единственное, что он мог, – это надеяться, что его унижения будет достаточно, чтобы Олег сдержал свою часть этой грязной, невысказанной сделки.

Глава 31: Похмелье славы

Утро после вече выдалось серым, холодным и промозглым. Низкие, брюхатые свинцовые тучи, казалось, цеплялись за верхушки деревьев, готовые в любой момент разразиться мелким, нудным дождём. Сама природа, казалось, оплакивала конец короткой, пьянящей славы Вешней Поляны. Праздник победы, ликование и гордость сменились тяжёлым, тошнотворным похмельем унижения.

Ростислав и его отряд – двадцать человек, включая хромого Борислава, – готовились к уходу. Они собирались на той же площади, где ещё несколько дней назад их подбрасывали на руках и называли спасителями. Теперь всё было иначе. Это было не героическое выступление в поход. Не было ни песен, ни смеха, ни напутственных слов от стариков. Это была тихая, понурая, позорная отправка на каторгу. Они собирали свои скудные пожитки, как осуждённые на смерть: запасные лапти, краюху чёрствого хлеба в мешок, нож за пояс. Оружие – боевые топоры и копья, обагрённые кровью врага, – князь милостиво разрешил им оставить. "В дороге может понадобиться, – ухмыльнулся он, – вдруг ещё какие-нибудь разбойники встретятся". Насмешка была очевидна.

Деревня провожала их. Люди высыпали из домов, но стояли наособицу, небольшими группами, не решаясь подойти. Они смотрели на своих вчерашних героев, и в их глазах читалась сложная, уродливая смесь чувств. Был стыд – за то, что они позволили этому случиться, что они промолчали, когда князя нужно было остановить. Была жалость – искренняя, но бессильная, к этим парням, которые шли расплачиваться за их жизни. Но сильнее всего было неприкрытое, почти животное облегчение от того, что повинность, страшная, как голод, миновала их дома. Они смотрели на Ростислава, как на жертвенного агнца, которого ведут на заклание ради их благополучия. Они были благодарны ему за эту жертву, и за это же его и презирали.

Ростислав чувствовал эти взгляды каждой клеточкой кожи. Они жгли похлеще огненных стрел. Вчера он был их вождём. Сегодня он был их выкупом.

Из толпы вышел его отец, староста Микула. За последние дни его лицо словно высекли из камня, оно осунулось и постарело на десять лет. Он молча подошёл к сыну. Он не стал говорить ни слов утешения, ни слов упрёка. Он просто положил свои тяжёлые, мозолистые, натруженные руки сыну на плечи и крепко, до хруста костей, обнял его.

В этом грубом, мужском, молчаливом объятии было всё. И безмерная гордость за сына-героя, который не дрогнул перед врагом. И невыносимая боль за сына-жертву, которого он, отец и староста, не смог защитить от произвола власти. И отцовское благословение на трудный путь. И безмолвное, возможно, последнее прощание.

Ростислав уткнулся лбом в жёсткую ткань отцовской рубахи, вдыхая знакомый с детства, родной запах дыма, дерева и пота. На одно мгновение он снова стал маленьким мальчиком, ищущим защиты у сильного отца. Но это мгновение прошло. Он отстранился.

Когда Микула отступил на шаг, Ростислав увидел в его глазах слёзы. Старый, суровый староста, который не плакал даже когда хоронил жену, стоял сейчас с глазами, полными слёз, которые он так и не дал им пролиться, считая это проявлением слабости. Всё было сказано без слов. Это прощание было страшнее любой битвы.

Глава 32: Обет на троих

Пока его отряд угрюмо собирался у ворот под насмешливыми, ленивыми взглядами княжеских дружинников, Ростислав нашёл глазами трёх девушек. Они стояли в стороне от всех, сбившись в одну испуганную стайку. Он кивнул им, указывая взглядом за угол гончарной мастерской – их тайного, священного места, где они впервые перешли черту между детской игрой и взрослой страстью, где они давали ему клятву перед битвой.

Как только они скрылись от чужих глаз, вся их напускная храбрость испарилась. Лада и Милада, которые до этого держались изо всех сил, не выдержали. Они, всхлипывая, просто вцепились в него, как будто он был единственной твёрдой вещью в рушащемся мире.

– Не уходи, – шептала Лада ему в грудь, её тело сотрясалось от отчаянных, беззвучных рыданий. Она вдыхала его запах, запах пота, дыма и родного мужчины, пытаясь запомнить его навсегда. – Пожалуйста, не уходи. Этот князь… он не отпустит тебя. Мы знаем!

– Я вернусь, – твёрдо сказал он, хотя ком в горле мешал говорить. Он крепко обнял их обеих, вжимая их в себя, чувствуя хрупкость их тел, остроту их лопаток, тепло, исходящее от них. Он закрыл глаза и на мгновение представил, что они в безопасности, что ничего этого не было. Но это было самообманом. – Чтобы ни случилось, я вернусь. Слышите? Вы – мои. Я вернусь за своим. Просто ждите.

– Мы будем ждать, – прошептала Милада, поднимая на него свои заплаканные, покрасневшие, ставшие почти фиалковыми глаза. Она попыталась улыбнуться, но губы её дрожали. – Но недолго. Ты должен вернуться скорее. Ты слышишь? Мы не сможем без тебя долго.

Он наклонился и поцеловал Ладу. Это был не нежный поцелуй любовника. Это был жадный, глубокий, почти злой поцелуй человека, у которого отнимают самое дорогое. Поцелуй, солёный от её слёз и его собственного отчаяния, полный горького обещания и невыносимой тоски. Он вложил в него всю свою любовь, весь свой страх за неё.

Затем он повернулся к Миладе и поцеловал её так же. Тот же вкус – вкус разлуки и клятвы. Они ответили ему с такой же отчаянной страстью, их руки обвивали его шею, их тела прижимались к нему. Это была их последняя близость, последнее утверждение их прав друг на друга перед долгой, неизвестной разлукой.

Они больше не были просто девушками, влюблёнными в него. Они были его женщинами. Его стаей. И он, их вожак, оставлял их, не зная, что с ними будет. Он оставлял их на милость человека, который их хотел. И это было хуже любой пытки.

– Защищайте друг друга, – прохрипел он, с трудом отстраняясь от них. Он заставил себя посмотреть им в глаза. – Будьте хитрыми. Будьте сильными. Не верьте никому. Я вернусь.

Он посмотрел на Азу. Она стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, и молчала. Она не плакала. Она не показывала никаких эмоций. Она просто смотрела на него своими тёмными, непроницаемыми глазами. В её взгляде больше не было той первоначальной ненависти. Было что-то другое, похожее на понимание. Она, дочь хана, как никто другой, знала цену власти и унижения. Она видела, как этого гордого парня, победившего её народ, сломал другой, ещё более подлый хищник. Она видела его боль, и эта боль была ей знакома.

Она сделала шаг к нему. В руке у неё был маленький, грубо сделанный амулет из кости какого-то животного и полоски красной кожи. Она молча протянула его Ростиславу.

– Возьми, – сказала она на ломаном, едва узнаваемом славянском. – У нас такой дают воину, идущему на верную смерть. Чтобы духи степи не тронули его.

Это было первое, что он услышал от неё, кроме ругательств. Первое слово, сказанное по-доброму. И оно было для него. Он молча взял амулет. Этот жест, эта горькая ирония, связывали их сейчас больше, чем любые слова. Пленница желала удачи своему захватчику.

– Спасибо, – тихо ответил он.

Этот маленький, примитивный амулет был теперь его единственным сокровищем. Символом того, что даже в стане врага можно найти неожиданного союзника.

Глава 33: Прощальный взгляд

– ПОРА! – раздался грубый, нетерпеливый окрик княжеского дружинника. – Хватит с бабами сопли размазывать! Князь ждать не любит!

Этот крик грубо вырвал их из маленького, интимного мира, который они создали за углом гончарни. Ростислав вздрогнул. Он в последний раз крепко обнял сестёр, вдыхая их запах, пытаясь запечатлеть в памяти ощущение их тел рядом. Потом он отстранился, бросил короткий, полный невысказанного смысла взгляд на Азу и, не говоря больше ни слова, пошёл к воротам.

Каждый шаг давался ему с трудом. Он шёл от своего сердца, от своего дома, от своих женщин навстречу унижению и рабству.

Князь Олег, как и ожидалось, сидел на коне у самого выезда из деревни, словно в насмешку преграждая путь. Он не уезжал. Он наслаждался моментом. Он смотрел на всю сцену прощания с нескрываемым удовольствием, как зритель в театре.

Когда Ростислав поравнялся с ним, Олег лениво наклонился в седле. Он не повышал голоса, его слова были тихими, предназначенными только для Ростислава, и оттого ещё более ядовитыми.

– Трогательно, – процедил он, и его губы скривились в той самой сальной, презрительной ухмылке. – Я чуть не прослезился. Какие верные у тебя сучки. Ждут.

Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по фигурам трёх девушек, оставшихся у гончарни.

– Ты там, "герой", со строительством только не затягивай. А то девки без мужика быстро скучать начинают. Одичают. Особенно, когда вокруг столько сильных, здоровых воинов.

Он обвёл взглядом свою дружину. Те, кто стоял ближе и слышал слова князя, понимающе и грязно загоготали.

– У меня тут как раз много одиноких, храбрых парней, – продолжал Олег, наслаждаясь каждым словом. – Герои, войну прошли, им утешение нужно. А баб в округе мало осталось. Думаю, они твоим скучать не дадут. И той, степной, тоже. Научат её нашему языку. Быстро научат.