Глава 2: Дыхание Хвори

В доме Яромира пахло горькой полынью, сушеной мятой и чем-то еще. Чем-то тонким, едва уловимым, сладковато-тленным, словно увядающие цветы. Это был запах самой хвори, которая вплелась в стены, впиталась в деревянные лавки и домотканые половики, став полноправной хозяйкой этого жилища.

Свет от одинокой восковой свечи, купленной по случаю у монаха, выхватывал из полумрака лицо Агнии. Она лежала на широкой лавке у печи, укрытая до подбородка старым овчинным тулупом. Когда-то ее лицо было живым и румяным, сейчас же кожа, туго обтягивавшая скулы и заострившийся нос, приобрела цвет топленого воска. Дышала она прерывисто, с тихим, сухим свистом, будто каждый вздох давался ей с боем, царапая изнутри грудь. Ее некогда густые, каштановые волосы поредели, стали тусклыми и лежали безжизненными прядями на подушке, набитой сеном.

Эта хворь была не похожа ни на одну другую. Она не бросала в жар, не заставляла тело биться в ознобе. Она действовала иначе. Она пила жизнь медленно, капля за каплей, иссушая тело и туманя разум. Она приходила во снах.

Яромир тихо вошел в комнату, стараясь не скрипеть половицами. Он поставил на стол глиняную миску с теплой, но не горячей водой и чистую тряпицу. Опустившись на колени у лавки, он бережно взял руку матери. Она была легкой, почти невесомой, а кожа – сухой и горячей.

– Мама, – шепотом позвал он.

Агния не открыла глаз. Ее ресницы дрогнули, а губы, потрескавшиеся и бледные, зашевелились, произнося неясные слова.

– Вода… черная вода… Не пускай их…

Он знал, о чем она. Это был один и тот же сон, который преследовал ее неделями. Она рассказывала о нем в редкие моменты просветления. Во сне она стояла на берегу темной, безжизненной реки. На другом берегу виднелись смутные, бесплотные силуэты, которые манили ее, шептали ее имя. А вода была холодной и вязкой, и с каждым днем, по ее словам, подступала все ближе к ногам.

Яромир смочил тряпицу в воде и осторожно провел по ее лбу, щекам, вискам. Это, казалось, принесло ей некоторое облегчение. Она перестала бормотать и глубоко вздохнула.

– Я здесь, мама. Я рядом, – тихо сказал он. – Никто тебя не тронет.

Он сидел так долго, молча, просто держа ее за руку, чувствуя, как слабая ниточка ее жизни бьется под его пальцами. Он видел ее не больной, иссохшей тенью, а такой, какой помнил всегда. Он видел, как она пекла хлеб, и ее руки, сильные и ловкие, были перепачканы мукой. Он видел ее смех, когда отец, Ратибор, вернувшись с удачной охоты, подхватывал ее на руки и кружил по горнице. Эти образы были такими живыми и яркими, что реальность казалась страшным, затянувшимся сном.

Агния медленно открыла глаза. Ее взгляд был на удивление ясным, лишенным кошмарного тумана. Она посмотрела на сына, и в глубине ее глаз промелькнула знакомая, всепонимающая нежность.

– Яромир… – выдохнула она. Голос был слаб, как шелест сухих листьев. – Ты снова весь день… на себе жилы рвал?

Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой и натянутой.

– Просто помогал Власу. Легкая работа.

Она покачала головой, и этот простой жест стоил ей видимых усилий.

– Не лги матери, сын. Я вижу твои руки. Ты стираешь их в кровь ради… ради этого. – Она обвела взглядом комнату, как бы указывая на собственное бессилие.

В его горле встал ком. Он отвел взгляд.

– Я найду лекарство. Купцы говорили, в Киеве есть все…

– Перестань, дитя мое, – ее голос обрел крупицу былой силы. – Есть хвори, от которых лечат травы, а есть те, что лечит только земля.

– Не говори так! – он вскинулся, в его голосе прорезалась боль. – Отец не учил меня сдаваться. Он бы не сдался!

Агния смотрела на него долгим, печальным взглядом.

– Твой отец был великим воином. Но даже он знал, что есть битвы, которые не выиграть мечом. Иногда… самое большое мужество – это принять неизбежное. Я не боюсь смерти, Яромир. Я боюсь оставить тебя одного. Боюсь, что эта боль, что сидит в тебе, выжжет все доброе, что мы с отцом в тебе растили.

Он опустил голову, не в силах выдержать ее взгляд. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

– Что мне делать без тебя? – прошептал он, и в этом вопросе было все его отчаяние.

Ее сухая, горячая рука накрыла его ладонь.

– Жить, – просто ответила она. – Жить так, чтобы твой отец гордился тобой. Помнишь сказки, что он тебе рассказывал? Про богатырей, что сражались со змеями, и про мудрых царей? Он не просто так их рассказывал.

Яромир кивнул, утирая слезы тыльной стороной грязной ладони.

– Помню.

– Расскажи мне, – попросила она. Ее глаза начали снова туманиться, наваливалась усталость. – Расскажи мне про Илью и Соловья-Разбойника. Твой отец так хорошо ее рассказывал… Хочу услышать ее твоим голосом.

И Яромир, глотая слезы, начал рассказывать. Его голос, поначалу дрожащий и срывающийся, постепенно крепчал. Он рассказывал о дремучих лесах, о славных подвигах, о победе добра над злом. Он говорил не для нее, а для них обоих. Он строил из слов мост через реку отчаяния, цепляясь за отцовские сказки, как за единственное прочное, что осталось в его рушащемся мире.

В его рассказе Илья был не просто сказочным богатырем, а воплощением стойкости, которую он сам хотел бы иметь. Соловей-Разбойник был не просто чудищем, а олицетворением той неведомой силы, что отнимала у него мать. Он вкладывал в старые слова свою собственную боль, свою надежду и свою ярость.

Агния слушала, ее дыхание становилось ровнее. Она уже не видела темной комнаты и не слышала своего мучительного кашля. Она слышала голос сына и видела картины, которые он рисовал словами. Лицо ее разгладилось, страшные тени кошмаров отступили.

Когда Яромир закончил, она уже спала. Спокойным, мирным сном, впервые за много дней. Он смотрел на нее, и его сердце разрывалось от любви и бессилия.

Он понял, о чем говорила мать. Память. Пока он помнит ее сказки, ее смех, тепло ее рук – она будет жить. Но эта мысль не приносила утешения. Она лишь острее ранила, потому что память – это все, что у него, возможно, скоро останется. И этого было слишком, невыносимо мало.

Он поправил на ней тулуп и подбросил дров в угасающую печь. Сев на стул в углу, он взял отцовский охотничий нож и кусок дерева. Под монотонный скрип лезвия, вырезавшего из дерева грубую фигурку птицы, он поклялся себе.

Он не примет неизбежного. Он пойдет против судьбы. Он вырвет ее у черной воды, даже если для этого ему придется пройти через огонь и вычерпать саму реку смерти. И пока в его жилах течет кровь, он будет бороться. За нее. И за память о ней.

Глава 3: Наследие Дружинника

Тренировочное поле за стенами Черниговского дети́нца было растоптано тысячами ног до состояния твердой, пыльной земли. Здесь, под открытым небом, воевода Борислав муштровал княжескую дружину. Воздух звенел от лязга металла, хриплых выкриков и тяжелого дыхания. Десятки воинов, разбившись на пары, отрабатывали удары мечами, рубились на топорах и учились держать строй под натиском условного врага.

В стороне от основной группы, у ряда соломенных чучел, обтянутых старыми кольчугами, тренировался Яромир. Ему, как сыну павшего дружинника, было даровано это право – оттачивать свое мастерство вместе с лучшими воинами города. Для него это было не привилегией, а необходимостью, еще одним способом выковать из отчаяния силу.

Его оружием был тяжелый тренировочный меч – тупая стальная полоса, весившая столько же, сколько боевой клинок. Но в его руках он не казался громоздким. Яромир двигался не так, как другие. В его движениях не было отточенной элегантности опытных воинов. В них была ярость. Неистовая, первобытная, почти звериная.

Каждый удар по чучелу был не просто упражнением. Это был выплеск боли, гнева и бессилия, которые копились в нем день за днем. Он вкладывал в удар всю тяжесть своих мыслей, представляя на месте соломенной головы бесплотное лицо хвори, забравшей его мать. Меч со свистом рассекал воздух и с глухим, тяжелым треском врезался в цель, раз за разом разрывая кольчужные кольца и разметывая солому.

Воевода Борислав стоял поодаль, прислонившись к столбу ограды. Это был высокий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти, с лицом, обветренным степными ветрами, и густой бородой, в которой уже блестела седина. Шрам, пересекавший его левую бровь и терявшийся в волосах, придавал его взгляду суровость. Но сейчас в его серых, внимательных глазах читалось нечто иное – смесь скорби, гордости и беспокойства.

Он видел не просто юношу, изматывающего себя на тренировке. Он видел живое эхо своего лучшего друга, Ратибора. В этом неистовом натиске, в том, как Яромир ставил ноги, как вкладывал в удар вес всего тела, Борислав видел тень Ратибора в его лучшие годы. Ярость была та же. Но у Ратибора она была яростью воина, идущего в бой. А у Яромира – яростью загнанного в угол волка, готового броситься на любого, кто подойдет слишком близко.

– Он сломает либо меч, либо себя, – пророкотал Борислав, не оборачиваясь. Рядом с ним остановился один из старых дружинников, тоже знавший Ратибора.

– В нем кровь отца, – ответил тот. – Таких не сломать.

Борислав медленно покачал головой.

– Кровь – это полдела. Ратибор умел направлять свой гнев. А этот парень тонет в нем.

Он дождался, пока Яромир, тяжело дыша, наконец, опустит меч и прислонится к чучелу, вытирая пот с лица. Тогда воевода медленно подошел к нему.

– Ты бьешь сильно, – ровным голосом произнес Борислав. Его тень накрыла Яромира. – Но бездумно. Так рубят дрова, а не врагов.

Яромир поднял на него глаза, в которых еще плясали отблески ярости.

– Это всего лишь чучело.

– Нет, – возразил воевода. – Для тебя это не чучело. И именно поэтому ты проиграешь первый же настоящий бой. Ты тратишь всю свою силу на один удар, открываясь со всех сторон. Твой гнев – это твой щит, но он же и твоя слепая зона. Враг это увидит. Он увернется от твоего слепого удара и вспорет тебе живот, пока ты будешь пытаться поднять свой тяжелый меч для следующего.

Слова Борислава были холодны и точны, как удар кинжала. Яромир промолчал, стиснув зубы. Он знал, что воевода прав.

– Твой отец… – Борислав посмотрел на небо, словно ища там ответы. – Он тоже был яростным. В первой же своей битве он бросился на трех печенегов в одиночку. Дурак. Я едва успел прикрыть его спину. Мы тогда выжили чудом.

Он снова посмотрел на Яромира.

– Вечером я спросил его, зачем он это сделал. Знаешь, что он ответил? Он сказал: «Я хотел, чтобы они боялись меня больше, чем я их». Глупые слова мальчишки. Но в тот день он понял одну вещь, которую ты еще не понял. Быть воином – это не про то, как сильно ты бьешь. И даже не про то, чтобы не чувствовать страха. Страх чувствуют все, кто не дурак.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

– Быть воином, Яромир, – это контролировать свой страх и свой гнев. Направлять их, как реку в узкое русло, чтобы она крутила жернова, а не сносила все на своем пути. Твой отец научился этому. Его ярость стала холодной, как сталь зимним утром. Он не махал мечом, он им думал. Каждый его удар имел цель. Он заставлял врага делать то, что ему было нужно, и бил туда, где враг этого не ждал.

Яромир молчал, слушая. Он редко слышал такие подробные рассказы об отце. Обычно все ограничивалось коротким: «Он был храбрым воином».

– У тебя в сердце сейчас много боли, – мягче продолжил Борислав, и в его голосе прозвучало сочувствие. – И ты пытаешься выбить ее из себя мечом. Но она так не уйдет. Она лишь глубже въестся в твое нутро. Ты должен научиться жить с ней. Сделать ее своим союзником, а не хозяином.

Он поднял с земли небольшой камень и протянул его Яромиру.

– Вот твой гнев. Ты можешь со всей силы швырнуть его в стену. Он разобьется, а стена останется. А можешь… – Борислав забрал камень обратно. – Можешь заточить его, сделать из него острый наконечник для стрелы. И тогда он полетит далеко и ударит точно в цель.

Яромир посмотрел на свои руки – дрожащие, покрытые мозолями от молота, лопаты и меча.