Этот вечер ничем не отличался от других. В «Хромом Медведе» стоял густой чад от сальных свечей и дешевого табака. Сестры Стали отдыхали после тренировки: кто-то правил лезвие меча, кто-то штопал пробитый поддоспешник, кто-то просто тупо смотрел в кружку с мутным пивом.
Все изменилось, когда в корчму вошел рябой торговец шкурами и, спросив Рогнеду, сунул ей в руки свернутый трубочкой кусок бересты.
Рогнеда, огромная женщина-гора, которая обычно крушила врагов молотом, замерла. Она сидела за столом, вертя в мозолистых пальцах берестяную грамоту, как ребенок – диковинную игрушку. Ее лоб собрался в глубокие складки. Она подносила бересту к глазам, отодвигала, щурилась, пытаясь разгадать смысл нацарапанных черточек и резов.
Для неё это были просто следы куриных лап. Но эти следы были вестью из дома, которого она не видела десять лет.
Она с досадой рыкнула и ударила кулаком по столу, да так, что подпрыгнули кружки.
– Чего там, Рогнеда? – лениво спросила Беляна. – Любовник пишет?
– Тьфу на тебя, – буркнула великанша. – Мать это… наверное. Дьяк писал. А я почем знаю, чего там? Может, помер кто. А я смотрю, как баран на ворота.
Повисла тишина. Большинство сестер выросли в глухих деревнях или на городском дне. Меч, топор, нож – это была их грамота. Буквы – это для попов и бояр.
Ярослава в этот момент собирала со столов пустые миски. Она остановилась за спиной Рогнеды, глядя на бересту через ее плечо.
– Давай прочту, – тихо сказала она.
Разговоры в зале смолкли. Рогнеда медленно обернулась. Десять пар глаз уставились на "поломойку", измазанную в саже.
– Чего? – переспросила великанша. – Ты?
– Читать умеешь? – подала голос Радмила, чистящая ногти кинжалом. В её глазах мелькнуло недоверие.
– И писать, – кивнула Яра, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я училась. Дай.
Рогнеда колебалась секунду, потом сунула бересту ей в руки:
– Если соврешь или посмеешься – голову оторву.
Ярослава развернула скрученную кору. Буквы были корявыми, писало дрожало в руке сельского дьячка, но смысл был ясен. Яра прокашлялась и начала читать вслух, переводя сухие символы в живую речь:
"Дочери моей, Рогнеде. Жива ли ты? Отец твой помер в Филиппов пост, корова сдохла. Дом крыльцом осел. Если жива ты и при деньгах, пришли серебра, хоть горсть, иначе по миру пойду. А коль нет – так и не приезжай, лишний рот не прокормлю. Мать твоя, Анисья".
Тишина стала вязкой, тяжелой. Никто не смеялся. Рогнеда сидела, глядя в одну точку. В этом коротком послании была вся судьба – голодная, злая, без любви, но родная.
– Помер, значит, батька… – пробасила она наконец. – Анисья, старая ведьма… жива.
Она подняла на Яру глаза. В них блеснула скупая влага, которую великанша тут же смахнула рукавом.
– Спасибо, Княжна.
И тут плотину прорвало.
– А мне… мне напишешь? – вдруг подала голос Горислава, та самая кузнечиха с обожженным лицом. Она полезла в карман широких штанов и достала мятый, грязный кусок пергамента, который хранила у сердца.
– И мне! У меня к дьяку новгородскому дело! – крикнула Хельга.
– И матери!
Ярославу усадили за центральный стол, отодвинув кружки. Кто-то сбегал к корчмарю, выбив у него чернила (сажу, разведенную с вишневой камедью) и гусиное перо. Пергамента не было – писали на том, что нашли: на кусках бересты, на оборотной стороне старых счетов, на светлой щепе.
В этот вечер Яра перестала быть просто девчонкой для битья. Она стала исповедницей.
Она макала перо в грубую глиняную плошку и выводила слова, которые ей шептали на ухо грозные воительницы, превращаясь в растерянных женщин.
Она писала под диктовку суровой варяжки Хельги письмо жрецам в Ладогу, где рос её сын-бастард: "Шлю гривну. Мальца не бить. Мечу учить. Приеду – проверю. Хельга".
Она писала за Малушу в рязанскую деревню: "Долг мой простите, не вернусь. Считайте меня мертвой. Но за дом сгоревший спрошу с вас на том свете".
Она превращала пьяный бред Беляны в связное послание бывшему любовнику, полное яда и тоски.
Ярослава слушала их тайны. Она узнавала о брошенных детях, о сбежавших мужьях, о кровной мести и о том, как страшно быть одной.
Она видела, как дрожат руки, привыкшие рубить головы, когда нужно подобрать ласковое слово для матери.
Пальцы Яры были в чернилах по самые фаланги. Свечи догорали.
Когда последнее письмо было дописано и свернуто, Яра вытерла перо о тряпку и устало откинулась назад. Спина болела, как после ношения ведер, но внутри было странное тепло. Впервые за долгое время она чувствовала себя нужной. Не вещью. Человеком.
Тень упала на стол.
Перед ней стояла Радмила. Предводительница не просила ничего писать – у нее, похоже, не осталось никого, кому стоило бы отправить весточку. Но она видела всё.
Радмила молча взяла с блюда огромный, истекающий жиром кусок жареной свинины на кости – лучший кусок, который обычно доставался только ей.
И с глухим стуком бросила его в деревянную миску перед Ярой.
– Ешь, Чернильница, – буркнула она. – Мозгам мясо нужно.
Беляна хмыкнула, но не съязвила. Рогнеда кивнула, пряча свою бересту за пазуху.
Это было признание.
Ярослава впилась зубами в мясо. Оно было вкуснее всех боярских деликатесов. Потому что она его заработала не телом, а умом. И потому что ела она его теперь за одним столом со своей стаей.
Если жизнь Ярославы в казарме наемниц пахла потом, железом и кровью, то жизнь Весняны в боярском тереме пахла ладаном, перепревшей пуховой периной и старческой мочой, которую безуспешно пытались заглушить ароматом заморской гвоздики.
Снаружи бушевал осенний ветер, срывая листву, а здесь, в жарко натопленной опочивальне, воздух стоял плотный, неподвижный, как вода в стоячем пруду. Свечи из дорогого воска оплывали в серебряных шандалах, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, обитые красным сукном.
Весняна лежала на горе подушек, вцепившись пальцами в простыню из тончайшего льна. Такую ткань она раньше видела только в церкви на иконах, а теперь касалась её голым телом. Но тело это было напряжено, как тетива лука перед выстрелом.
Над ней нависал Светозар.
Ее муж. Ее господин. Ее "счастливый билет".
Боярин был огромен, но это была не мощь воина, а рыхлая, отечная тяжесть человека, чья плоть давно пережила свою силу. Его живот, похожий на тесто, вываливался из распахнутой ночной рубахи, покрытый редким седым волосом.
Он дышал тяжело, с хрипом и свистом. Каждый выдох обдавал лицо Весняны теплым, кисловатым духом гнилых зубов и луковой отрыжки.
– Ярослава… Душа моя… Голубка… – бормотал он, и его голос дрожал от вожделения, смешанного со старческой немощью.
Его руки шарили по ее телу. Кожа ладоней была сухой, шершавой, как старый пергамент, но при этом ладони были влажными от пота. Он сминал её грудь, щипал бедра, оставляя на молодой белой коже красные пятна, похожие на ожоги крапивой.
Весняна закрыла глаза.
«Терпи, дура. Терпи», – приказывала она себе.
Светозар навалился на неё всем весом, придавив к перине так, что перехватило дыхание. Он кряхтел, ерзал, пытаясь устроить своё грузное тело между её разведенных ног. Весняна чувствовала его дряблую кожу, прилипающую к её животу, его острые колени, его слюнявый рот, который тыкался ей в шею, в плечо, оставляя мокрые следы.
– Сейчас… сейчас… – сипел он, пытаясь разжечь в себе давно угасший огонь. – Дай мне… дай мне сына, девка…
Он дергался, потел, стонал от усердия.
Но ничего не происходило.
"Мужская сила", которой он так кичился перед друзьями, спала мертвым сном. Старость, которую нельзя подкупить золотом, смеялась над ним. Между ног у него было мягко и вяло, как у тряпичной куклы.
Это продолжалось вечность. Вечность липких прикосновений, пыхтения и унизительного трения дряблой плоти о молодое тело.
К горлу Весняны подкатывал ком. Острая, жгучая рвота. Ей казалось, что на ней лежит не человек, а оживший, теплый труп, который пытается сожрать её молодость.
Она вспоминала рябого пастуха Микулу. Тот был груб и вонюч, но в нем была жизнь. А здесь была только агония угасания.
Наконец Светозар обессиленно отвалился в сторону, тяжело хватая ртом воздух. Его лицо, багровое от натуги, пошло пятнами.
В опочивальне повисла звенящая тишина. Слышалось только, как скребутся мыши за печкой да стучит дождь в ставни.
– Усталость… – прохрипел боярин, не глядя на жену. Он натянул одеяло до подбородка, стыдливо прикрывая свою наготу. В голосе его звучала жалкая, виноватая злость. – Дорога… да и вино лишнее было… Не обессудь, Ярослава.
Весняна медленно выдохнула. Желудок всё еще сжимался спазмами, но разум, холодный разум выжившей крестьянки, уже брал верх.
Она не была изнасилована. Технически.
Но она чувствовала себя грязнее, чем если бы ее протащили через скотный двор.
Она повернула голову и посмотрела на убранство комнаты.
На дубовые сундуки, окованные медью, полные добра.
На шубу из соболя, брошенную на лавку – одна эта шуба стоила больше, чем вся ее родная деревня вместе с жителями и скотом.
На золотые перстни, лежащие на столике у изголовья.
«Богачка», – твердила она себе, заставляя тошноту отступить. – «Ты теперь богачка. Ты не голодаешь. Тебя не бьют. Ты лежишь на гусином пуху».
– Ничего, государь мой, – сказала она вслух. Голос её прозвучал неестественно ровно, даже ласково – она училась лгать быстро. – Отдохни. Завтра… завтра лекаря позовем. Знахарку хорошую. Сварят настой корня женьшеневого, и сила вернется.
Светозар благодарно всхлипнул и протянул руку, чтобы погладить её по голове. Весняна не отшатнулась, хотя ей хотелось отрубить эту руку топором. Она покорно подставила лоб под шершавую ладонь.
– Добрая ты… – пробормотал старик, проваливаясь в тяжелый, старческий сон. – Повезло мне. Не обманул Мстислав.
Через пять минут он уже храпел, сотрясая балдахин кровати.
Весняна лежала в темноте, с открытыми глазами. Она чувствовала, как на животе засыхает чужой пот.
Ей было тепло. Ей было сыто. Но в груди разрасталась черная дыра.
– Ну и пусть, – прошептала она одними губами. – Лучше я буду блевать в золотой таз, чем дохнуть под забором.
Она перевернулась на бок, спиной к мужу, и положила руку под щеку. На пальце тускло блеснуло кольцо с рубином. Камень был холодным и твердым. Как и ее сердце отныне.
О проекте
О подписке
Другие проекты