Последний из насильников, тощий, дернулся в последний раз и затих. Темная лужа под его головой медленно растекалась, смешиваясь с грязью тупика. В воздухе висел тяжелый металлический запах свежей крови и вспоротых потрохов – запах, который теперь казался Ярославе привычнее запаха ладана.
Женщина со шрамом вытерла один из своих длинных кинжалов о куртку мертвеца – небрежно, буднично, словно вытирала руки после еды. Затем она шагнула к Яре.
В неверном свете луны, пробившейся сквозь тучи, её лицо выглядело жуткой маской. Глубокий рубец рассекал щеку от левой брови до угла рта, навсегда исказив улыбку. Но страшнее были глаза: один карий, теплый и земной, а второй – мертвенно-белесый, затянутый пеленой, похожий на рыбью чешую. Разноглазая. Метка, которую суеверные считали знаком колдовства.
– Ну что, крикунья? – голос Радмилы скрежетал, как сталь о точильный камень. Она пнула носком сапога труп мальчишка-наводчика, валявшийся рядом. – Нашла, кого искала? Я слышала, малец про нас плел, пока вел тебя на убой. "Воительницы", "серебро"… Красиво врал, стервец.
Остальные три наемницы подошли ближе, образуя полукруг. Огромная рыжеволосая баба с топором на плече, широкоплечая брюнетка с молотом за спиной и жилистая, вертлявая тень с ножами. Они смотрели на Яру сверху вниз. Как на грязь. Как на неудачливую жертву, которой просто повезло, что они проходили мимо (или следили за наживкой).
Ярослава медленно, морщась от боли в ушибленном животе, поднялась на колени. Она прижала рукой разорванный ворот рубахи, прикрывая грудь. Её трясло, но не от холода. Её трясло от осознания: вот они. Те, кто может дать отпор. Те, кого боятся мужчины.
Она не хотела быть жертвой. Никогда больше.
– Возьмите меня… – хрипло выдохнула она, глядя снизу вверх в разноцветные глаза предводительницы.
По тупику пронесся дружный, лающий хохот. Он был обиднее, чем удары.
– Куда? – сплюнула на сапог убитого рыжая варяжка Хельга. Её голос гудел басом. – В постель? Утешать после боя? Зря стараешься, девка. Мы не мужики, нам твои прелести без надобности. А если тело чешется – иди к варягам на Гору, там тебя быстро пристроят.
– В отряд, – твердо сказала Яра, и смех оборвался. – Я не шлюха. Я хочу к вам.
Радмила криво ухмыльнулась, обнажая желтые зубы.
– В отряд? Ты? Посмотри на себя. Ты же цыпленок ощипанный. Тебя трое пьянчуг чуть не пустили по кругу, если бы не мы. Ты меч поднять не сможешь, не то что ударить. Вали отсюда, пока цела.
Ярослава вскочила на ноги. В глазах потемнело, но она устояла.
– Я могу ударить! – закричала она, перекрывая их скепсис. – Я убила человека! Пять дней назад, в лесу, когда на обоз напали! Я заколола его кинжалом! Сама! И я видела их… Волков.
Она сделала паузу, хватая ртом воздух.
– Черных волков. С красными глазами. Они приходили за мной, но не тронули. Я не просто "цыпленок". Я видела смерть.
При упоминании волков ухмылки сползли с лиц наемниц. Наемники – народ суеверный, а про тварей Мары слухи ходили нехорошие.
Радмила шагнула вплотную к Яре. От неё пахло старым железом, вином и кровью. Она заглянула девчонке в глаза, своим жутким белым оком словно проверяя душу на гниль.
– Слова – это ветер, – тихо сказала Радмила. – Брехать все горазды, когда шкуру спасают. Мне плевать, кого ты там пырнула – хоть самого Князя Тьмы. Ты – лишний рот. У нас своих проблем по горло, а тут ты – беглая, да еще и притягивающая дерьмо.
Она отвернулась, махнув рукой своим:
– Уходим.
Яра поняла: это конец. Если они уйдут – она останется с четырьмя трупами. Стража схватит её, обвинит в убийстве. Или придут друзья этих упырей.
Она рванула тесемки на шее. Сунула руку глубоко за пазуху, туда, где к изнанке белья был пришит последний тайный мешочек, который она не отдала Твердиле и не потеряла в драке.
– Я заплачу! – крикнула она.
Звон.
Она швырнула тугой кожаный кисет Радмиле в спину.
Наемница поймала его на лету, даже не оборачиваясь – реакция кошки. Взвесила на руке. Развязала шнурок. Блеск серебра и пары золотых византийских монет отразился в её глазах.
Сумма была приличная. На эти деньги можно было купить пару хороших коней или бочонок отличного вина и гулять неделю.
Радмила медленно повернулась. Взгляд её изменился. В нем не было уважения, но появился расчет. Жадность перевесила брезгливость.
– Неплохо для оборванки, – хмыкнула она, пряча кисет за широкий пояс.
– Это плата за обучение? – с надеждой спросила Яра, делая шаг вперед.
Радмила расхохоталась, и эхо заметалось между стенами.
– За обучение? Ты дура, девка? Этому учатся годами, платя кровью, а не папиным серебром.
Она шагнула к Яре и ткнула её пальцем в грудь так сильно, что та пошатнулась.
– Это плата за то, чтобы мы тебя сейчас не выгнали пинками под зад и не сдали страже как соучастницу. Хочешь к нам? Ладно. Серебро я возьму. Но не думай, что ты стала нам ровней.
Лицо Радмилы стало жестким, как камень.
– Будешь жрать помои, когда мы доедим. Будешь спать на полу у порога, где дует. Будешь стирать наши портки, от которых глаза слезятся, и драить кольчуги песком, пока пальцы не сотрутся. Ты – никто. Служанка. Рабыня. Сдохнешь – закопаем и забудем. Выживешь и докажешь, что не балласт – может, тогда поговорим.
Она плюнула Яре под ноги.
– Ну? Чего застыла? Забери у жмура свой ножик, если найдешь, и тащись следом. Отстанешь – ждать не будем.
Радмила развернулась и пошла прочь из переулка. Сестры Стали двинулись за ней, переступая через трупы.
Ярослава осталась одна на секунду. Она упала на колени, шаря в грязи, пока пальцы не наткнулись на холодную, знакомую рукоять. Она сжала кинжал, вытерла его о подол.
"Служанка. Рабыня".
Пусть так. Главное – живая. И с мечом (пусть пока только в мечтах) в руке.
Она поднялась и, хромая, побежала за уходящими фигурами, вступая в свою новую жизнь, где ценой была не честь, а способность перегрызть глотку.
– Эй, Княжна! Подъем! Горшок зовет!
Этот окрик стал её будильником. Прозвище "Княжна" прилипло к ней намертво в первый же день. В устах сестер оно звучало не титулом, а клеймом. Плевком. В нем было все презрение битых жизнью наемниц к белоручке, которая посмела сунуться в их стаю.
Первую неделю Ярослава не жила. Она выживала, балансируя на грани безумия и полного физического истощения. Она хотела сдохнуть. Каждое утро, разлепляя глаза на грязной овчине у порога общей комнаты (койку ей, разумеется, не выделили), она молилась, чтобы этот день не наступал.
Ее работой стало все то, чем брезговали даже эти, привыкшие к крови, бабы.
Вода.
От "Хромого Медведя" до Днепра было полверсты под уклон. Вверх нужно было тащить два полных, рассохшихся ведра на коромысле, которое врезалось в нежное плечо, оставляя багровые кровоподтеки, похожие на ожоги. Ведра были старыми, дырявыми, вода плескалась, обливая подол, замерзая на ветру ледяной коркой.
Она ходила пять, десять раз подряд. Спина выла. Ноги подкашивались.
Стирка.
Это было еще хуже. Ей кидали портянки (онучи) и поддоспешники после тренировок или мелких стычек. Грубая ткань, пропитанная застарелым потом, гноем из ран, кровью и дорожной грязью, стояла колом.
Ярослава стирала их в ледяной воде на заднем дворе, сбивая костяшки пальцев в кровь о стиральную доску. Щелок разъедал кожу. Руки, которые еще неделю назад держали только шелк и пяльцы, превратились в куски сырого, воспаленного мяса. Ногти, которыми она так гордилась, обломались под корень, кутикулы загноились. Она смотрела на свои ладони и не узнавала их – это были руки старухи или каторжницы.
Нужники.
Самое дно. Чистить выгребную яму корчмы, куда ходили и "Сестры", и залетные пьяницы. Вонь стояла такая, что слезились глаза. Яра выгребала дерьмо лопатой, завязывая нос тряпкой, а сверху, из окна, доносился хохот Беляны:
– Не пропусти там золото, Княжна! Может, кто кольцо обронил!
Но самый страшный ад начинался вечером.
Когда солнце садилось, а тело ныло так, что хотелось просто упасть и не вставать, Радмила выходила на задний двор.
– Хватит говно месить, Княжна. Бери оружие.
Оружием это назвать было сложно. Тяжелая дубовая палка, грубо вытесанная в форме меча. Она весила больше, чем настоящая сталь, и оставляла занозы.
– Защищайся! – командовала предводительница.
Никакой науки. Никаких красивых стоек. Радмила просто била.
Она замахивалась своей палкой и била по-настоящему. В корпус. По ногам. В плечи.
Яра пыталась закрыться, как показывал когда-то брат, но её руки, убитые работой, не держали веса "меча".
Бам!
Дерево с глухим звуком врезалось в ребра. Воздух вышибло из легких.
Бам!
Удар по бедру, от которого нога онемела.
Ярослава рухнула в грязь, смешанную с опилками и навозом. В глазах потемнело. Боль была ослепляющей, унизительной. Она свернулась калачиком, пытаясь защитить живот.
Вокруг стояли остальные Сестры, жуя яблоки или попивая пиво. Они смотрели на избиение как на представление.
– Вставай, корова! – заорала Беляна, та самая бывшая шлюха, сплюнув шелуху от семечек. – Чего разлеглась? Перину ждешь?
Яра подняла голову, размазывая грязь по лицу.
– Я… не могу… – прохрипела она.
– Не можешь?! – Радмила шагнула к ней и с силой ткнула концом палки в бок. – Враг ждать не будет, пока ты отдохнешь! Враг тебя лежачую прирежет и изнасилует труп! Вставай, если жить хочешь!
Вставай.
Это слово вбивали в неё вместе с синяками.
Каждый вечер ее избивали до полусмерти.
Но каждый вечер, сквозь слезы, сквозь ненависть, сквозь "не могу", она опиралась дрожащими, ободранными руками о землю… и поднималась.
Чтобы получить новый удар.
– Еще раз, – рычала Радмила. – И держи блок выше, дура.
Это была не школа благородных девиц. Это была кузница, где из мягкого, бесполезного золота пытались выковать черное железо. И Яра понимала: если она не станет железом, она сломается окончательно.
Дни сливались в серую муть боли, но вечера в «Хромом Медведе» стали для Ярославы окном в новый мир. Сидя в углу на куче соломы, обнимая ноющие колени, она наблюдала.
Они называли себя «Сёстры Стали», но походили скорее на стаю диких, битых жизнью сук, сбившихся в кучу, чтобы грызть этот мир в ответ. Их было дюжина (включая тех, кто был на заданиях), и каждая носила на себе клеймо беды.
Яра учила их имена, как молитву, от которой зависела жизнь.
Беляна.
Бывшая портовая шлюха с фигурой, за которую греки дали бы мешок золота, и языком, за который попы велели бы вырвать ей калеными щипцами гортань.
Она была громкой. Визгливой. Жестокой. Именно Беляна чаще всех пинала Яру на тренировках, именно она громче всех ржала, когда «Княжна» падала лицом в грязь.
– Ну что, барышня, задница не треснула? – гоготала она, опрокидывая в глотку кружку дешевого вина. – Это тебе не на перинах валяться!
Но однажды ночью, когда Яра скулила в полусне от боли в разбитых коленях, к ее лежанке подошла тень.
– Заткнись уже, спать мешаешь, – шикнул голос Беляны.
В темноте что-то звякнуло. Яра нащупала маленькую глиняную плошку. В ней была мазь – жир с полынью и живицей. Дорогая вещь, заживляющая раны за ночь.
– Мажь, дура. И никому ни слова, – прошептала Беляна и удалилась, громко испортив воздух на ходу, чтобы разрушить момент.
Яра поняла: Беляна лает, чтобы не кусать. Под маской шлюхи и хабалки пряталась та, кого слишком много били, чтобы она позволила себе быть доброй открыто.
Ждана.
Полная противоположность. Яра поначалу даже боялась её. Ждана была худой, жилистой, с глазами цвета болотной воды. Она почти не говорила. Когда остальные Сестры орали песни, дрались на руках или тащили мужиков на сеновал, Ждана сидела в тени, точа наконечники стрел или вырезая из дерева фигурки зверей.
Она была лесной тенью. Следопытом.
Однажды, когда Яра тащила воду, она поскользнулась. Ждана возникла из ниоткуда, подхватив полное ведро одним пальцем, не расплескав ни капли.
– Камень, – коротко сказала она, указывая на едва заметный булыжник в траве. – Смотри под ноги, Княжна. Земля говорит. Ты не слышишь.
И исчезла.
Ждана видела всё. Кто с кем спал, кто сколько украл, откуда ветер дует. Она была глазами стаи.
Горислава.
Самая страшная и самая тихая. Кузнечиха, чьи руки были толще, чем ноги Яры. Половину её лица занимал жуткий, багрово-бугристый ожог, стянувший кожу так, что левый глаз вечно слезился.
Она редко смеялась. Чаще всего она сидела у очага и смотрела в огонь – в ту самую стихию, что изуродовала её.
Сестры шептались, что Горислава потеряла в пожаре мужа и троих детей. Она сама выковала себе горе, работая с железом, чтобы заглушить звоном молота крики, звучащие в голове.
К Яре она относилась без злобы, с тяжелой, усталой жалостью. Иногда, проходя мимо, она молча клала на край стола кусок сахара или лишнюю горбушку.
Они не были святыми. О нет.
По вечерам «Хромой Медведь» дрожал от их гулянок. Они пили наравне с мужиками-варягами, а то и перепивали их. Мат стоял коромыслом. Драки вспыхивали мгновенно: из-за косого взгляда, из-за куска мяса, из-за того, что скучно.
Яра видела, как Рогнеда (великанша) сломала руку заезжему купцу просто потому, что тот ущипнул её без спроса.
Яра видела, как они, пьяные и веселые, тащили парней в свои комнаты, не стесняясь стонов и скрипа кроватей. Для них не было "девичьей чести". Была только жажда жизни. Взять всё, что можно, пока не сдохли.
Но было в этом сброде падших женщин что-то такое, от чего у Ярославы сжималось сердце.
Когда одну из сестер (Дарину) оскорбил городской стражник, они встали все как одна. Молча. Дюжина клинков покинула ножны с единым звуком. Стражник побледнел и сбежал, роняя оружие.
Они грызлись между собой, таскали друг друга за косы, воровали друг у друга еду. Но стоило внешней угрозе коснуться одной из них – они становились монолитом. Стеной. Единым многоголовым зверем.
Ярослава вспоминала терем отца. Тонкие интриги. Лицемерные улыбки сенных девок. Шепот нянек за спиной. Родного брата, готового продать её за долги. Отца, променявшего её на спокойную старость. Там были "благородство" и "честь", но не было правды.
А здесь, в грязи, в дыму дешевого табака и перегара, правда была.
И, мазя сбитые колени вонючей мазью Беляны, слушая храп Гориславы и видя, как Ждана проверяет засовы на ночь, бывшая боярышня поймала себя на дикой мысли.
Ей плевать на шелка.
Ей плевать на золото.
Она хочет стать частью этого.
Она хочет, чтобы когда-нибудь, если её тронет беда, вот так же молча, с лязгом стали, за её спиной встала эта бешеная стая. Она хотела быть не "Княжной", не гостьей, а Сестрой.
О проекте
О подписке
Другие проекты