Глава 14. Черный труд

– Эй, Княжна! Подъем! Горшок зовет!

Этот окрик стал её будильником. Прозвище "Княжна" прилипло к ней намертво в первый же день. В устах сестер оно звучало не титулом, а клеймом. Плевком. В нем было все презрение битых жизнью наемниц к белоручке, которая посмела сунуться в их стаю.

Первую неделю Ярослава не жила. Она выживала, балансируя на грани безумия и полного физического истощения. Она хотела сдохнуть. Каждое утро, разлепляя глаза на грязной овчине у порога общей комнаты (койку ей, разумеется, не выделили), она молилась, чтобы этот день не наступал.

Ее работой стало все то, чем брезговали даже эти, привыкшие к крови, бабы.

Вода.

От "Хромого Медведя" до Днепра было полверсты под уклон. Вверх нужно было тащить два полных, рассохшихся ведра на коромысле, которое врезалось в нежное плечо, оставляя багровые кровоподтеки, похожие на ожоги. Ведра были старыми, дырявыми, вода плескалась, обливая подол, замерзая на ветру ледяной коркой.

Она ходила пять, десять раз подряд. Спина выла. Ноги подкашивались.

Стирка.

Это было еще хуже. Ей кидали портянки (онучи) и поддоспешники после тренировок или мелких стычек. Грубая ткань, пропитанная застарелым потом, гноем из ран, кровью и дорожной грязью, стояла колом.

Ярослава стирала их в ледяной воде на заднем дворе, сбивая костяшки пальцев в кровь о стиральную доску. Щелок разъедал кожу. Руки, которые еще неделю назад держали только шелк и пяльцы, превратились в куски сырого, воспаленного мяса. Ногти, которыми она так гордилась, обломались под корень, кутикулы загноились. Она смотрела на свои ладони и не узнавала их – это были руки старухи или каторжницы.

Нужники.

Самое дно. Чистить выгребную яму корчмы, куда ходили и "Сестры", и залетные пьяницы. Вонь стояла такая, что слезились глаза. Яра выгребала дерьмо лопатой, завязывая нос тряпкой, а сверху, из окна, доносился хохот Беляны:

– Не пропусти там золото, Княжна! Может, кто кольцо обронил!

Но самый страшный ад начинался вечером.

Когда солнце садилось, а тело ныло так, что хотелось просто упасть и не вставать, Радмила выходила на задний двор.

– Хватит говно месить, Княжна. Бери оружие.

Оружием это назвать было сложно. Тяжелая дубовая палка, грубо вытесанная в форме меча. Она весила больше, чем настоящая сталь, и оставляла занозы.

– Защищайся! – командовала предводительница.

Никакой науки. Никаких красивых стоек. Радмила просто била.

Она замахивалась своей палкой и била по-настоящему. В корпус. По ногам. В плечи.

Яра пыталась закрыться, как показывал когда-то брат, но её руки, убитые работой, не держали веса "меча".

Бам!

Дерево с глухим звуком врезалось в ребра. Воздух вышибло из легких.

Бам!

Удар по бедру, от которого нога онемела.

Ярослава рухнула в грязь, смешанную с опилками и навозом. В глазах потемнело. Боль была ослепляющей, унизительной. Она свернулась калачиком, пытаясь защитить живот.

Вокруг стояли остальные Сестры, жуя яблоки или попивая пиво. Они смотрели на избиение как на представление.

– Вставай, корова! – заорала Беляна, та самая бывшая шлюха, сплюнув шелуху от семечек. – Чего разлеглась? Перину ждешь?

Яра подняла голову, размазывая грязь по лицу.

– Я… не могу… – прохрипела она.

– Не можешь?! – Радмила шагнула к ней и с силой ткнула концом палки в бок. – Враг ждать не будет, пока ты отдохнешь! Враг тебя лежачую прирежет и изнасилует труп! Вставай, если жить хочешь!

Вставай.

Это слово вбивали в неё вместе с синяками.

Каждый вечер ее избивали до полусмерти.

Но каждый вечер, сквозь слезы, сквозь ненависть, сквозь "не могу", она опиралась дрожащими, ободранными руками о землю… и поднималась.

Чтобы получить новый удар.

– Еще раз, – рычала Радмила. – И держи блок выше, дура.

Это была не школа благородных девиц. Это была кузница, где из мягкого, бесполезного золота пытались выковать черное железо. И Яра понимала: если она не станет железом, она сломается окончательно.

Глава 15. Знакомство со стаей

Дни сливались в серую муть боли, но вечера в «Хромом Медведе» стали для Ярославы окном в новый мир. Сидя в углу на куче соломы, обнимая ноющие колени, она наблюдала.

Они называли себя «Сёстры Стали», но походили скорее на стаю диких, битых жизнью сук, сбившихся в кучу, чтобы грызть этот мир в ответ. Их было дюжина (включая тех, кто был на заданиях), и каждая носила на себе клеймо беды.

Яра учила их имена, как молитву, от которой зависела жизнь.

Беляна.

Бывшая портовая шлюха с фигурой, за которую греки дали бы мешок золота, и языком, за который попы велели бы вырвать ей калеными щипцами гортань.

Она была громкой. Визгливой. Жестокой. Именно Беляна чаще всех пинала Яру на тренировках, именно она громче всех ржала, когда «Княжна» падала лицом в грязь.

– Ну что, барышня, задница не треснула? – гоготала она, опрокидывая в глотку кружку дешевого вина. – Это тебе не на перинах валяться!

Но однажды ночью, когда Яра скулила в полусне от боли в разбитых коленях, к ее лежанке подошла тень.

– Заткнись уже, спать мешаешь, – шикнул голос Беляны.

В темноте что-то звякнуло. Яра нащупала маленькую глиняную плошку. В ней была мазь – жир с полынью и живицей. Дорогая вещь, заживляющая раны за ночь.

– Мажь, дура. И никому ни слова, – прошептала Беляна и удалилась, громко испортив воздух на ходу, чтобы разрушить момент.

Яра поняла: Беляна лает, чтобы не кусать. Под маской шлюхи и хабалки пряталась та, кого слишком много били, чтобы она позволила себе быть доброй открыто.

Ждана.

Полная противоположность. Яра поначалу даже боялась её. Ждана была худой, жилистой, с глазами цвета болотной воды. Она почти не говорила. Когда остальные Сестры орали песни, дрались на руках или тащили мужиков на сеновал, Ждана сидела в тени, точа наконечники стрел или вырезая из дерева фигурки зверей.

Она была лесной тенью. Следопытом.

Однажды, когда Яра тащила воду, она поскользнулась. Ждана возникла из ниоткуда, подхватив полное ведро одним пальцем, не расплескав ни капли.

– Камень, – коротко сказала она, указывая на едва заметный булыжник в траве. – Смотри под ноги, Княжна. Земля говорит. Ты не слышишь.

И исчезла.

Ждана видела всё. Кто с кем спал, кто сколько украл, откуда ветер дует. Она была глазами стаи.

Горислава.

Самая страшная и самая тихая. Кузнечиха, чьи руки были толще, чем ноги Яры. Половину её лица занимал жуткий, багрово-бугристый ожог, стянувший кожу так, что левый глаз вечно слезился.

Она редко смеялась. Чаще всего она сидела у очага и смотрела в огонь – в ту самую стихию, что изуродовала её.

Сестры шептались, что Горислава потеряла в пожаре мужа и троих детей. Она сама выковала себе горе, работая с железом, чтобы заглушить звоном молота крики, звучащие в голове.

К Яре она относилась без злобы, с тяжелой, усталой жалостью. Иногда, проходя мимо, она молча клала на край стола кусок сахара или лишнюю горбушку.

Они не были святыми. О нет.

По вечерам «Хромой Медведь» дрожал от их гулянок. Они пили наравне с мужиками-варягами, а то и перепивали их. Мат стоял коромыслом. Драки вспыхивали мгновенно: из-за косого взгляда, из-за куска мяса, из-за того, что скучно.

Яра видела, как Рогнеда (великанша) сломала руку заезжему купцу просто потому, что тот ущипнул её без спроса.

Яра видела, как они, пьяные и веселые, тащили парней в свои комнаты, не стесняясь стонов и скрипа кроватей. Для них не было "девичьей чести". Была только жажда жизни. Взять всё, что можно, пока не сдохли.

Но было в этом сброде падших женщин что-то такое, от чего у Ярославы сжималось сердце.

Когда одну из сестер (Дарину) оскорбил городской стражник, они встали все как одна. Молча. Дюжина клинков покинула ножны с единым звуком. Стражник побледнел и сбежал, роняя оружие.

Они грызлись между собой, таскали друг друга за косы, воровали друг у друга еду. Но стоило внешней угрозе коснуться одной из них – они становились монолитом. Стеной. Единым многоголовым зверем.

Ярослава вспоминала терем отца. Тонкие интриги. Лицемерные улыбки сенных девок. Шепот нянек за спиной. Родного брата, готового продать её за долги. Отца, променявшего её на спокойную старость. Там были "благородство" и "честь", но не было правды.

А здесь, в грязи, в дыму дешевого табака и перегара, правда была.

И, мазя сбитые колени вонючей мазью Беляны, слушая храп Гориславы и видя, как Ждана проверяет засовы на ночь, бывшая боярышня поймала себя на дикой мысли.

Ей плевать на шелка.

Ей плевать на золото.

Она хочет стать частью этого.

Она хочет, чтобы когда-нибудь, если её тронет беда, вот так же молча, с лязгом стали, за её спиной встала эта бешеная стая. Она хотела быть не "Княжной", не гостьей, а Сестрой.