Глава 10. Киевские врата

Киев не встретил её. Он навалился на неё.

После недельного безмолвия мертвого леса, где даже ветка хрустела подобно выстрелу, Город показался ей разверзшейся пастью ревущего чудовища.

Как только караван миновал массивные ворота и вкатился на мощеный бревнами настил, у Ярославы заложило уши. Гвалт тысяч голосов бил по голове физически, как молотом. Здесь кричали на всех языках мира: гортанная речь степняков смешивалась с лающей бранью норманнов, греческая скороговорка тонула в тягучем говоре северян.

Звон стоял такой, что вибрировали зубы. Где-то на горе торжественно, басовито гудели колокола новых христианских храмов – золотые кресты Десятинной церкви уже сияли над городом, пронзая небо. Но здесь, внизу, в гуще толпы, люди тайком касались оберегов, спрятанных под рубахами: резных деревянных идолов, медвежьих клыков и молотов Перуна. Новая вера правила небом, но землей и грязью все еще владели старые боги.

Запахи сшибали с ног.

Слева, из открытых дверей пекарни, плыл одуряющий, теплый дух свежего хлеба и сдобы, от которого у голодной Яры сжался желудок. Но стоило ветру перемениться, как справа накрывало волной смрада: вдоль улицы, прямо в открытых канавах, текли помои, нечистоты и кровь с мясницких рядов. Сладкая ваниль мешалась с дерьмом – вот он, запах великого города.

Люди текли рекой, толкаясь локтями, корзинами, плечами. Никто не смотрел под ноги. Никому не было дела до грязной оборванки на краю телеги. Ярослава сжалась, чувствуя себя песчинкой в жерновах огромной мельницы.

– Тпру-у-у!

Караван со скрежетом остановился на торговой площади Подола. Здесь, в низине, кипела жизнь простого люда.

Твердило спрыгнул с передка, потягиваясь до хруста костей. Дорога кончилась. Он выжил, товар цел, впереди барыши. Лицо его разгладилось, стало деловитым и скучным.

Ярослава неловко сползла с воза. Ноги, онемевшие от долгого сидения, подогнулись. Она огляделась, надеясь увидеть хоть один знакомый взгляд, но увидела только спины грузчиков, уже начавших растаскивать мешки.

Купец подошел к ней, вытирая руки о кафтан.

– Всё, приехали, Марья.

Голос его был сух. Ни тени того сочувствия, что промелькнуло у ручья после боя. Здесь он был дельцом.

– Дальше наши пути врозь. Ты платила за дорогу, а не за постой и харчи. Слезай с воза, нечего место занимать.

– Куда мне идти? – спросила Яра. Вопрос вырвался сам собой, жалкий и растерянный. Она смотрела на этот муравейник и понимала, что лесной волк был понятнее. От волка можно отбиться кинжалом. А как отбиться от целого города?

Твердило усмехнулся, прищурив глаз. Он окинул её взглядом – грязную рубаху, спутанные волосы, серую кожу, въевшуюся в поры дорожную пыль. В ней уже ничего не осталось от боярской дочери. Только загнанный зверек.

– А я почем знаю? Ты ж свободу искала, вот она. Жри, не обляпайся.

Он сплюнул шелуху от семечки ей под ноги и, уже отворачиваясь, бросил через плечо:

– Варианта у тебя три, девка. Можешь пойти в общественные бани – там вечно нужны руки дерьмо за пьяными чистить да портки стирать. Спину согнешь, зато в тепле.

Он загнул один палец.

– Можешь на торжище податься. Репой торговать или рыбу чистить. Руки сгноишь, зато объедками сыта будешь.

Он помолчал, криво ухмыляясь, и кивнул головой куда-то вверх, в сторону богатых теремов и казарм дружины.

– А коль не хочешь руки марать… Третий путь самый доходный. Телом торговать. Иди к варягам, они там, на горе, квартирують. Деньги у них водятся, серебро звонкое. Они таких… диких… любят. Экзотика, едрить её в корень. Помоют тебя, нарядят, пару лет поживешь сыто, пока красота не сойдет или нос сифилисом не провалится.

Ярослава молчала. В её глазах, серых и холодных, вспыхнула злость. Злая искра гордости, которую не выбили ни дорога, ни убийство.

Твердило заметил этот блеск, хмыкнул, будто признавая за ней право на эту злость, и махнул рукой:

– Ну, бывай. Не поминай лихом.

Он растворился в толпе, командуя разгрузкой, и через минуту стал просто одной из спин в дорогом кафтане.

Ярослава осталась стоять посреди бурлящего людского моря. Одно плечо ей отбил прохожий с тюком, на ногу наступил мул, кто-то выругался ей в лицо, требуя уйти с дороги.

Она поправила пояс, под которым висел кинжал. Облизнула пересохшие губы.

– Бани, рынок или панель… – прошептала она. – Ну уж нет.

Она сделала первый шаг в толпу. Не как жертва. Как охотница, которая пока не знает своей дичи, но уже чувствует голод.

Глава 11. Лабиринт лжи

К полудню Киев перестал казаться Ярославе великим. Он стал просто злым.

Голод скручивал живот ледяным узлом. В общественные бани на берегу Почайны её не взяли. Старшая банщица, баба с руками толщиной в ляжку, лишь мельком глянула на Яру и сплюнула:

– Куда тебе? Ты ж ведра не поднимешь, переломишься. А у меня тут пьяные варяги бывают, их и на руках носить надобно. Иди отседова, заморыш. У меня тут не богадельня.

На торгу было еще хуже. Яра попыталась предложить помощь рыбному торговцу – чистить стерлядь. Но стоило ей подойти к прилавку, как приказчик огрел её длинной палкой по плечам, как шелудивую собаку.

– А ну пшла! Знаю я вас, побирушек! Глазом моргнуть не успеешь – осетра под подол сунете!

Ей пришлось бежать под гогот толпы, глотая злые слезы.

Солнце клонилось к закату, окрашивая грязные лужи в цвет старой меди. Яра брела вдоль тына какой-то дешевой корчмы, сжимая в потном кулаке последние три медные монеты. Этого не хватило бы даже на ночлег, разве что на кусок черствого хлеба.

Из распахнутых дверей корчмы несло кислым пивом, жареным луком и горелым салом. Этот запах был пыткой. Яра прислонилась к шершавому бревну стены, чувствуя, как темнеет в глазах.

«Неужели Твердило был прав? Неужели только торговать собой?» – эта мысль была липкой и гадкой, как уличная грязь.

– Тетка! Эй, тетка!

Яра вздрогнула.

Перед ней стоял мальчишка лет десяти. Босой, несмотря на осеннюю стынь, в одной длинной рубахе, подпоясанной веревкой. Лицо чумазое, под носом засохшая корка, но глаза – юркие, карие, умные не по годам. Взгляд уличного воробья, который ухватит крошку прямо из пасти кота.

– Чего тебе? – буркнула Яра, инстинктивно прикрывая рукой место, где спрятаны гроши.

– Работу ищешь? – мальчишка заговорщически подмигнул. Он говорил шепотом, оглядываясь по сторонам, будто предлагал краденое золото. – Я видел, как тебя на рынке погнали. Зря погнали. Ты вроде крепкая.

Яра горько усмехнулась.

– И какая у тебя работа, малец? По карманам шарить?

– Не, – пацан шмыгнул носом. – Я место знаю. Честное. Там бабы стоят, воительницы. Слыхала? "Сестры Стали" кличут. У них там свой дом, дружина бабья.

Сердце Яры пропустило удар. Воительницы? Женщины, которые сами себе хозяйки?

– И что?

– Дык, помощница им нужна. Мечи чистить, кашу варить, раны перевязывать. Старая-то у них померла давеча. Плата – серебро! И кормежка от пуза. Только они не всякую возьмут, а такую… злую. Как ты.

Серебро. Еда. Место среди женщин, которые носят оружие. Это звучало как сказка. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Ты не врешь? – она всмотрелась в его глаза.

Мальчишка оскорбленно сплюнул сквозь щербину в зубах.

– Вот те крест! – он неумело перекрестился, явно подражая взрослым. – Если вру – пусть меня Перун молнией шибанет! Идем, провожу. Тут рядом, за гончарной слободой. Мне за привод медяк дадут, а тебе – жизнь сытую.

Надежда – это яд, если принять её на голодный желудок. И Ярослава проглотила наживку.

– Веди, – выдохнула она.

Они нырнули в проулок между домами. Сначала вокруг еще были люди: пьяные ремесленники, бабы с ведрами. Но мальчишка, юркий как ящерица, вел её все дальше от широких улиц.

Они свернули раз, другой. Под ногами захлюпало – настилы кончились, началась раскисшая глина. Дома здесь стояли тесно, нависая почерневшими крышами, словно горбатые старики. Окна были слепыми, забитыми досками.

Людей стало меньше. Потом они исчезли вовсе.

Лабиринт киевских трущоб смыкал свои стены.

Яра замедлила шаг. Затылок холодило предчувствие беды. То самое "нутро", о котором говорил купец.

– Эй, малец, – позвала она. Голос прозвучал гулко в пустом переулке. – Точно туда идем? Где твои воительницы?

– Да пришли почти! – не оборачиваясь, бросил пацан. – Вон за теми складами, там двор у них, чтобы лишние глаза не видели.

Склады оказались гнилыми амбарами, пахнущими прелой соломой и мокрым деревом. Тени здесь уже сгустились в непроглядный мрак.

Яра остановилась.

– Я дальше не пойду, – твердо сказала она, нащупывая под рубахой рукоять кинжала.

– А дальше и не надо, – голос мальчишки вдруг изменился. Исчезла заискивающая нотка. Появилась наглая, глумливая взрослость.

Он юркнул в сторону, и крикнул:

– Привел! Дядька Грызть, принимай товар!