Глава 14

Это была плесень. Но это слово, обыденное и понятное, было слишком ничтожным, чтобы описать это. Это не была знакомая зеленоватая или белая плесень, что растет на забытом хлебе или в сырых, вонючих погребах. Эта была другой породы. Породы самой преисподней.

Она была иссиня-черной, как глубокий синяк на теле мертвеца, с бархатистой, матовой поверхностью, которая, казалось, поглощала свет. От нее исходил едва уловимый, но омерзительно-навязчивый запах. Это был не просто запах гнили. Это был сложный букет: запах холодной, стоялой, болотной воды, земли, только что выкопанной из глубокой могилы, и едва заметная, острая нотка озона, как от ледяного металла. Этот запах проникал в носоглотку и оставался там, вызывая приступы тошноты.

Пятна, которые она образовывала, не были хаотичными, как у обычной плесени. Они словно обладали собственным, зловещим разумом. Узоры были сложными, фрактальными. Они походили на корни какого-то немыслимого, больного дерева, которое росло не вверх, а вниз, в самые недра земли. Или на сотни переплетенных в предсмертной агонии человеческих рук с тонкими, скрюченными пальцами.

И она была холодной. Яромир, поборов брезгливость, коснулся одного из пятен кончиком пальца. Прикосновение было шокирующим. Плесень была ледяной. Не просто прохладной, как мокрое дерево, а именно мертвенно-холодной, будто под тонким бархатистым слоем скрывался кусок льда, принесенный из самой вечной мерзлоты. От этого прикосновения по руке пробежал неприятный, зудящий озноб.

Отдав приказ сжечь все – телеги, товар, тела, чтобы эта зараза не поползла дальше, – отряд вернулся в город. И Яромир, чьи глаза теперь были настроены на поиск этой скверны, начал видеть ее повсюду. Город был болен. И эта черная плесень была его язвами.

Сначала он замечал ее в темных, влажных, укромных местах, куда редко падал солнечный свет. На северных, мшистых стенах домов, у самой земли. На потемневших от времени деревянных срубах колодцев, прямо над водой. Она прорастала в глубоких щелях между бревенчатыми мостовыми, словно черные вены, проступающие на коже умирающего.

Но очень скоро она начала появляться и в домах. Она вторгалась в личное пространство, в быт, в самые сокровенные уголки человеческой жизни, оскверняя все, к чему прикасалась.

Гончар с Подола, тот самый, чья жена слышала голос мертвого отца, с воплем отшатнулся от своей кадки с глиной. Ночью она была чистой. Утром весь влажный ком, приготовленный для работы, был оплетен густой сетью черных, морозных узоров. Плесень не смешивалась с глиной, она лежала на поверхности, как живая, дышащая татуировка.

Пекарь, просеивая остатки муки, увидел ее на самом дне мешка. Черное, бархатистое пятно, похожее на отпечаток чьей-то костлявой руки. Он с криком вышвырнул весь мешок на улицу, и голодные соседи смотрели на него, как на безумца, пока сами не увидели черную метку.

Самое страшное произошло в лавке старой, набожной Ирины, торговавшей иконами, которые писал ее сын-калека. Она пришла утром, чтобы зажечь лампаду, и увидела, что прямо на лике Спасителя, на новой, покрытой лаком иконе, проступила черная плесень. Она расползлась от глаз святого, словно черные слезы, покрывая его лик омерзительными, язвенными пятнами. Старуха с диким, животным криком выбежала из своей лавки, и больше в нее не возвращалась.

Плесень вела себя не как живой организм. Она не портила дерево, не разъедала ткань, не заставляла гнить еду. Она просто была. Она появлялась, как знамение, как клеймо. Холодное, неживое, но неопровержимое напоминание о том, что гниль уже не снаружи. Она внутри. Она расползается по артериям и венам города, как раковая опухоль, отмечая своим черным, ледяным прикосновением все, к чему привыкли и что любили люди.

И каждый, кто видел ее, чувствовал одно и то же. Не просто страх или отвращение. Это был глубинный, иррациональный, экзистенциальный ужас. Ужас перед осквернением, перед вторжением чего-то абсолютно чуждого, что превращало знакомый, теплый мир в холодный, больной и умирающий кошмар

Глава 15

Проклятая плесень стала последней каплей, переполнившей чашу ужаса. Она была тем неопровержимым, осязаемым доказательством, которое превратило глухой, сдерживаемый страх в полномасштабную, визжащую истерию. Город, словно одержимый бесом, сошел с ума. Хрупкая оболочка цивилизации, удерживаемая княжеским законом и привычкой, треснула и рассыпалась в прах. Наружу вырвался первобытный, звериный ужас.

Рынок на Подоле, еще недавно – кипящее сердце города, умер. Прилавки опустели. Торговцы, бросив свой товар, заперлись в своих домах. Да и кто бы стал что-то покупать? Никто больше не хотел прикасаться к еде, на которой в любой момент могла проступить черная, ледяная метка. Хлеб, овощи, мясо – все стало потенциальным источником заразы, проклятия.

Голод, который до этого был лишь угрозой, стал реальностью. И он снес все плотины. Начался грабеж. Это было не воровство под покровом ночи. Это были открытые, яростные набеги. Обезумевшие от голода и страха толпы, вооруженные чем попало – топорами, вилами, дубинами, – начали вламываться в амбары бояр и купцов. Двери с треском вылетали из петель. Люди, с горящими, безумными глазами, хватали мешки с зерном, окорока, бочонки с медом, отталкивая и избивая друг друга. В воздухе стояли крики, мат и плач.

Дружина пыталась навести порядок, но что горстка воинов могла сделать, когда обезумела целая толпа в несколько сотен человек? Яромир, наблюдавший за этим с Горы, видел, как его дружинники, сами бледные от страха, пытались оттеснить людей, но их просто смяли. Началась резня. Один из купцов, пытавшийся защитить свой амбар с мечом в руках, был растерзан на куски. Его крики потонули в реве толпы. Порядок рухнул. Закон умер. В городе воцарилось право сильного и отчаявшегося.

Отчаяние толкало людей на безумные поступки. Несколько семей, потеряв всякую надежду, решили, что смерть за стенами лучше, чем голод и безумие внутри. Ночью они попытались сбежать. Они сплели веревки из всего, что смогли найти – из старых вожжей, тряпок, даже из собственных волос. Под покровом тумана они попытались спуститься с высокой городской стены. Но их самодельные веревки не выдержали. С диким криком они сорвались вниз, с высоты в десять человеческих ростов.

Утром их нашли. Вернее, то, что от них осталось. Размозженные, переломанные тела, превратившиеся в груду мяса, костей и тряпья, лежали у подножия вала. Их изуродованные трупы пролежали там несколько часов, так как никто не решался к ним подойти, боясь осквернения. Лишь к полудню стражники, зажав носы, нехотя стащили останки в ближайший овраг и присыпали землей.

Люди заперлись в своих домах, забаррикадировав двери и окна всем, что попадалось под руку. Улицы Киева, еще недавно полные жизни и вони, опустели. Они стали мертвыми. Теперь по ним гулял лишь сырой, холодный ветер, гоняющий мусор, клочья сена и бесформенные, ползущие клочья тумана. Тишина стала абсолютной. Она нарушалась лишь звуками, которые делали ее еще страшнее: глухим, заунывным плачем, доносившимся из-за какой-нибудь запертой двери. Или внезапным, истошным криком человека, которому в очередной раз привиделся его личный кошмар наяву. Крик раздавался, обрывался, и снова наступала тишина.

Всякая надежда умерла.

Княжеская власть? Она оказалась бессильна.

Дружина? Воины боялись не меньше простых смердов.

Стены? Они превратились из защиты в тюремные оковы.

Все земное, все материальное, все, на что привыкли полагаться люди, оказалось абсолютно бесполезным против врага, у которого не было ни плоти, ни имени, ни цели, понятной человеческому разуму.

И тогда, когда не осталось ничего другого, отчаявшиеся, полные ужаса взгляды обратились вверх. К последнему, самому древнему оплоту.

К богам.

Глава 16

Доброгнез, верховный волхв главного капища Перуна, был человеком, высеченным из камня и гордыни. Его фигура, высокая и еще не согбенная годами, внушала трепет. Его борода, густая, белоснежная и ухоженная, спускалась до самого пояса, и он носил ее как символ своей власти и мудрости. Но главным в нем были глаза. Светло-серые, почти бесцветные, они смотрели на мир свысока, с холодным, орлиным презрением. Взгляд человека, который убежден, что говорит напрямую с богами.

Он презирал все, что не вписывалось в его картину мира. Новомодную, рабскую греческую веру с ее распятым, истекающим кровью богом он считал уделом слабых и нищих духом. Всех мелких духов природы, которых задабривали бабы по деревням – леших, водяных, домовых, – он считал не более чем мелкими, вонючими бесами, паразитами, недостойными даже его внимания. В его вселенной были лишь великие, грозные боги: Перун-громовержец, чья ярость сотрясает небеса; мудрый и хитрый Велес, хозяин скота и подземного мира; щедрый Даждьбог, дарующий свет и тепло. И он, Доброгнез, был не просто их слугой. Он был их голосом, их руками, их волей на этой земле.

Напасть, которая черным саваном окутала Киев, он воспринял не просто как беду. Он воспринял ее как личное, наглое оскорбление. Как посягательство на его священную территорию. Какая-то безымянная, подземная тварь осмелилась творить свои мерзкие дела, сеять ужас и смерть в граде, который находился под личным покровительством самого Перуна! В его собственном домене! Это было немыслимо. Это было пощечиной ему, Доброгнезу, и его могущественным покровителям. Его гордыня была уязвлена до самого основания.

Он явился на собрание старейшин и бояр в большом зале княжеского терема, как грозовая туча. Пока другие, включая самого князя Святозара, сидели с серыми, осунувшимися от страха лицами, Доброгнез стоял посреди зала, и его голос гремел, сотрясая тишину.

– Хватит прятаться по своим норам и скулить, как побитые псы! – его орлиный взгляд обвел каждого присутствующего, заставляя их вжимать головы в плечи. – Вы ослепли от страха! Это не проклятие! Это испытание, посланное нам великими богами! Испытание нашей веры, нашей воли! Перун смотрит на нас и проверяет, достойны ли мы зваться его детьми, или мы всего лишь стадо трусливых овец!