Глава 8

Смерть сторожа стала не просто каплей. Она стала камнем, брошенным в вонючее, застойное болото городского страха, и круги от него пошли немедленно. Киев загудел, как растревоженный улей, но это было не жужжание пчел, а низкий, тревожный гул на грани слышимости, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Новость о смерти Остромира, передаваемая из уст в уста, разлетелась по грязным улицам Подола и поднялась на Гору быстрее чумы. И с каждым новым рассказчиком она обрастала чудовищными, омерзительными подробностями, рожденными в воспаленных от ужаса мозгах.

Уже к полудню бабы у колодцев, понизив голос до шипения, рассказывали, что Остромира нашли не просто мертвым, а разорванным на куски, будто его грызла стая волков. Но при этом ни капли крови не было пролито! Торговцы в своих лавках клялись, что тело старика было иссохшим и легким, как пучок сухой травы, потому что нечистая сила, упырь или мара, высосала из него всю кровь и жизненные соки через рот. К вечеру история достигла своего апогея: Остромир не умер, его прокляли, и теперь его неупокоенный дух, седой и с горящими глазами, бродит по ночам, ища себе замену. Город лихорадило от слухов.

Туман, проклятый, липкий туман, не желавший уходить, стал идеальной декорацией для этого спектакля ужаса. Он был не просто погодным явлением. Он стал осязаемым фоном, на котором разворачивалась городская паранойя. Днем он висел грязной, серой дымкой, превращая солнце в тусклый, неживой блин, а цвета мира – в оттенки серого. А ночью он сгущался до плотности чернил, превращая знакомые, вонючие улочки в бесконечный лабиринт кошмаров, где каждый поворот мог стать последним. В этом тумане воображение, подогретое страхом, рисовало самые немыслимые ужасы.

И начались шепотки. Не слухи, а нечто личное, интимное, вторгающееся в самое нутро.

Жена гончара, молодая, полнокровная баба по имени Ульяна, вышла во двор развесить мокрое белье. В густом тумане, скопившемся у старого колодца, она явственно услышала, как кто-то зовет ее по имени. "Ульяна… дочка…" Голос был тихим, шелестящим, но она узнала его. Так говорил ее покойный отец, умерший от гнилой горячки еще по весне. Кровь отхлынула от ее лица. Она выронила корзину с бельем, не чувствуя, как мокрая ткань падает в грязь, и, визжа, заскочила в дом, заперев дверь на все засовы. Остаток дня она просидела в углу, обхватив колени, и до хрипоты бормотала все известные ей заговоры, глядя на дверь расширенными от ужаса глазами.

Скупой купец-хазар по имени Ицхак сидел в своей запертой изнутри лавке, полной мехов и шелков. При свете единственной свечи он пересчитывал серебряные гривны, слюнявя палец и с наслаждением ощущая холодный вес металла. И вдруг из самого темного, заваленного старым хламом угла лавки он услышал тихий, булькающий, издевательский смех. Смех человека, который знает твой самый постыдный, самый глубинный страх. Ицхак больше всего на свете боялся не смерти, а нищеты. Этот смех говорил ему без слов: "Я знаю. И я заберу все, до последней монеты. Ты сдохнешь в грязи, как собака". Он вскочил, выхватив из-за пояса длинный нож. Бросился в угол, но там была лишь пыль и жирная паутина. Остаток ночи он просидел на сундуке с деньгами, обложившись всеми свечами, какие у него были. Он вздрагивал от каждого скрипа половицы, от каждого шороха за стеной, и ему казалось, что кто-то дышит прямо у него за спиной, ожидая, когда он уснет.

Киев замер. Дети, которых раньше невозможно было загнать домой, теперь жались к подолам матерей и боялись даже выглянуть за порог. Женщины, если нужда заставляла их идти за водой, собирались в группы по пять-шесть человек, испуганно озираясь и крепко сжимая ведра. Мужчины, возвращаясь поздно из корчмы, шли гурьбой, тесно прижимаясь друг к другу и нарочито громко разговаривая, матерясь и гогоча. Их смех был неестественным, напряженным. Они пытались этим шумом заглушить ту тишину, которая теперь жила в городе. И те звуки, которые начали рождаться в ней. Непонятные, скребущие шорохи, доносящиеся с чердаков. Тихий, жалобный плач, похожий на плач младенца, доносившийся из пустых, заваленных мусором переулков. И шепот. Вездесущий шепот, который, казалось, идет отовсюду и ниоткуда, скользит по ветру, рождается из тумана, и каждый слышал в нем что-то свое.

Это еще не была паника. Паника – это действие. Это крики, бегство, насилие. Это было нечто худшее, нечто более глубинное. Медленно, как черная плесень, по душам горожан расползалась липкая, холодная тревога. Чувство, что привычный, понятный, пусть и жестокий мир дал трещину. Что твердая почва под ногами стала зыбкой. И в эту трещину, в эту щель между мирами, заглядывает что-то древнее, голодное и совершенно чуждое человеческому пониманию. Киев стремительно переставал быть домом, крепостью. Он становился ловушкой. И крышка этой ловушки медленно, но неотвратимо закрывалась.

Глава 9

Яромир не верил в слухи. Слухи были для баб, детей и трусливых мужиков, которые ссутся в штаны от каждого шороха. Он презирал их. Он верил только фактам, которые мог увидеть, потрогать, взвесить на ладони. Факт был один, твердый и неоспоримый, как камень: мертвый, высохший старик со снежно-белыми волосами. Все остальное – шепотки из тумана, призрачные голоса, воющие упыри – было лишь гнойной пеной, поднявшейся на волне всеобщего страха. Глупости.

Чтобы проветрить голову от этих липких, как паутина, бредней, он поздним вечером, как делал это каждую ночь, отправился на обход стены детинца. Это был его ритуал, его способ привести мысли в порядок, вернуть себе ощущение контроля над этим хаотичным миром.

Вверху, на Горе, ветер был чище и холоднее. Туман, который на Подоле превратился в плотное, удушливое месиво, здесь был не таким густым. Он лежал внизу, накрывая торговый район саваном из серой, грязной ваты. Из этого савана, как кости из неглубокой могилы, торчали лишь верхушки самых высоких теремов и крест греческой церкви. Город внизу казался мертвым. Ни одного огонька в окнах, ни одного звука – ни лая собаки, ни пьяного крика, ни скрипа телеги. Лишь полное, абсолютное безмолвие, как после чумы.

Яромир медленно, размеренным шагом шел по широкому деревянному настилу стены. Его тяжелые сапоги гулко и одиноко отдавались в этой мертвой тишине. Холод пробирал до костей даже сквозь толстый, пропитанный дегтем шерстяной плащ. Этот холод был неправильным, нездоровым, он забирался под кожу и заставлял тело мелко дрожать. Яромир остановился у бойницы, облокотившись о грубо отесанное бревно. Он смотрел не на мертвый город, а в другую сторону – на черный, как смола, силуэт леса, темневшего за глубокими, извилистыми оврагами.

И тут он это почувствовал.

Это не был звук, который слышат ушами. Не видение, которое видят глазами. Это было нечто, что взорвалось прямо у него в черепе. Мгновенная, ослепляющая вспышка, похожая на удар молнии. Не было перехода. В одно мгновение он стоял на стене в Киеве, а в следующее – снова был там.

Он, тринадцатилетний мальчишка, лежит на холодной, липкой от крови земле. Его придавило тяжелое, теплое тело матери. Из пробитой копьем спины все еще течет кровь, она пропитывает его одежду, ее запах заполняет его ноздри. Запах свежего мяса и железа. К этому запаху примешивается другой, еще более страшный – едкая вонь гари и паленой человеческой плоти. Он слышит, не ушами, а каждой клеткой своего тела, ее последний, булькающий, сдавленный вздох, когда жизнь покинула ее. А поверх всего этого – он слышит смех. Громкий, гортанный, торжествующий смех победителей. Варяги, чьи бороды слиплись от крови и пива, вытаскивают из домов его визжащих сестер. Он слышит звук рвущейся ткани и их короткие, отчаянные крики, которые быстро сменяются животными, полными боли стонами.

Все это длилось не дольше, чем нужно, чтобы сердце сделало один судорожный удар.

Он резко встряхнул головой, хватаясь за холодный, мокрый от росы частокол так сильно, что в ладонь впились занозы. Наваждение схлынуло, как грязная волна, оставив после себя ледяную пустоту, тошноту, подкатившую к горлу, и капли холодного пота, выступившие на лбу. Он был один на стене. Вокруг была лишь тишина, пропитанная гнилостным запахом тумана.

«Усталость, – мысленно прорычал он себе, заставляя мышцы расслабиться. – Слишком много думал о смерти».

Но это была ложь, и он это знал. Глубинный, животный инстинкт, который не раз спасал его, кричал ему об этом. То, что сейчас произошло, было не просто воспоминанием. Его собственные воспоминания, хоть и были ужасны, со временем затянулись коростой, потускнели, как старый клинок. Это же было острым, ярким и свежим, как только что нанесенная рана. Словно кто-то – или что-то – залезло ему в голову, нашло самый гнилой, самый болезненный его кошмар, вытащило его на свет и с силой вонзило ему прямо в мозг.

Впервые за двадцать лет, впервые с того самого дня в сгоревшей деревне, Яромир, Молчун, правая рука князя, человек, который не боялся ни стали, ни боли, ни самой смерти, ощутил, как по его позвоночнику, от затылка до самого копчика, пробежал липкий, омерзительный ручеек настоящего, животного, иррационального страха.

Он был один на стене. Он был в этом абсолютно уверен. Но его тело, его инстинкты, все его натренированное нутро кричало об обратном. Он был здесь не один. И тот, второй, был совсем рядом. Настолько рядом, что мог заглянуть ему прямо в душу.

Глава 10

Рассвет следующего дня окончательно убил любую, даже самую призрачную надежду на то, что все это – лишь дурное наваждение, порожденное усталостью и массовым страхом. Рассвет не принес света. Он принес доказательства.

Утром у Житних ворот, которые смотрели на север, в сторону дремучих лесов и болот, поднялся дикий, срывающийся на визг крик. Когда подоспел первый патруль, они нашли ночного стража ворот, мужчину средних лет по имени Верен, который забился в свою сторожевую будку. Он был бледным, как смерть, его трясло так, что зубы выбивали барабанную дробь, а глаза были совершенно безумными. С него ручьями текли пот и моча, смешиваясь на грязном полу.

Он несвязно, заикаясь, рассказал подоспевшим дружинникам, что случилось. Перед самым восходом солнца, когда ночь была особенно черна, а туман превратился в непроницаемую, маслянистую стену, он услышал из-за ворот крики. Верен клялся всеми богами, что это были нечеловеческие вопли. Это был визг, который мог исторгнуть лишь человек, с которого заживо сдирают кожу. Вместе с этими криками он услышал жуткое, полное боли и ужаса ржание лошадей. Звуки были такими близкими, такими страшными, что у него, бывалого воина, волосы встали дыбом. Он был один. И открыть ворота, впустить в город это, что бы оно ни было, он не посмел. Он просто забился в свою конуру и молился, чтобы оно ушло.

Когда Яромир прибыл на место, ворота уже были приоткрыты. Вокруг них сбилась толпа зевак и дружинников. Они стояли молча, и их молчание было страшнее любых криков. Яромир протиснулся вперед, и картина, представшая его глазам, заставила даже его холодное, мертвое сердце на мгновение сжаться.

Всего в сотне шагов от ворот, прямо на раскисшей от сырости дороге, стояла брошенная телега. Это был небольшой, но богатый караван местного скорняка Радима, человека осторожного и неглупого. Почувствовав, что в городе творится неладное, он решил не искушать судьбу и уехать к своей родне в деревню, переждать "лихое время". Он так и не уехал.

Три ломовые лошади, сильные и выносливые животные, лежали мертвыми в своей кожаной упряжи. Они умерли в агонии. Их огромные тела были напряжены и скрючены, глаза вылезли из орбит и были полны застывшего ужаса, а из оскаленных в последнем ржании пастей текла густая, мыльная пена. На их шкурах не было ни единой раны, ни царапины.

Тела двоих помощников Радима, молодых и сильных парней, валялись рядом с телегой, раскинув руки, словно пытались обнять небо. И они были точь-в-точь как Остромир. Жуткие, нечеловеческие копии. Их волосы, еще вчера русые и густые, стали абсолютно седыми, белыми, как мел. Лица высохли, превратившись в восковые маски, застывшие в выражении такого запредельного ужаса, что смотреть на них было физически больно. Самого скорняка и его десятилетнего сына, который ехал с ним, нигде не было. Они не были убиты. Они просто исчезли. Испарились.

Но самое страшное, самое противоестественное было в другом. Яромир подошел к телеге и откинул брезент. Весь товар – дорогие, тщательно выделанные шкуры соболя, куницы, черно-бурых лисиц, которые стоили целое состояние, – лежал на месте, аккуратно уложенный. Это не было разбойное нападение. Любой, даже самый тупой разбойник, забрал бы меха и лошадей, перерезав глотки всем, кто встал бы на пути. Эта тварь не нуждалась в земных богатствах.

Яромир медленно, как волк, идущий по следу, обошел место трагедии. И снова та же, до тошноты знакомая картина, что и на стройке. Ни следов. Ни борьбы. Только разлитый в воздухе мертвый, всепоглощающий ужас, который оставил свои отпечатки на лицах мертвецов и, казалось, впитался в саму землю. Тот же острый, озоновый запах мороза и небытия. Он поднял глаза на высокие городские стены, скрывающиеся в туманной дымке, и понял страшную вещь. Это случилось не за стенами. Это случилось прямо у порога. Оно пришло, постучалось, забрало то, что хотело, и ушло.

– Закрыть ворота, – глухо, будто из-под земли, приказал он стоящему рядом начальнику стражи. – Все. Никого не впускать. Никого не выпускать. До особого распоряжения князя.

Дружинник, опытный и закаленный в боях воин, посмотрел на него с испугом, который не смог скрыть.

– Но, воевода… как же так? Там же купцы могут подойти с юга… Люди…

– Выполнять! – рыкнул Яромир, и в его голосе впервые за долгое время прорезался живой, яростный металл, заставивший начальника стражи вздрогнуть и вытянуться.

С жалобным, протяжным скрипом, похожим на стон умирающего великана, тяжелые дубовые створки Житних ворот начали медленно сходиться. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь серую мглу, превратился в узкую щель, которая становилась все тоньше и тоньше. Киев отрезали от внешнего мира. Но это было сделано не для защиты. Это было сделано для изоляции. Город стал тюрьмой. Или, что было вероятнее, гробницей.

Яромир смотрел, как последняя полоска света исчезает, и огромный засов с глухим, окончательным стуком встал на свое место. Они заперты. Он, князь, дружина, женщины, дети. Все они теперь заперты здесь. Вместе с тем, что убивает по ночам. И теперь ему не нужно будет утруждать себя, охотясь снаружи. Теперь оно начнет пиршество внутри стен.

Глава 11

Приказ закрыть ворота был исполнен с мертвенной, безропотной поспешностью. Огромные, окованные железом дубовые створки, толщиной в два мужских торса, сошлись с протяжным, мучительным скрипом. Массивный засов, бревно, которое могли поднять лишь четверо сильных мужчин, с глухим, окончательным стуком лег в свои пазы. Бум. Этот звук, отдавшийся эхом по всему городу, стал последним ударом молотка по крышке гроба. Киев стал островом. Но он был окружен не спасительной водой, а бесконечным, неподвижным, серым морем тумана.

Ощущение ловушки перестало быть просто предчувствием. Оно стало физическим. Его можно было потрогать, попробовать на вкус. Люди, самые смелые или самые глупые, подходили к городским стенам, взбирались на валы, надеясь разглядеть дорогу, увидеть привычные очертания леса или изгиб реки. Но они отступали, их лица были бледными от суеверного ужаса. Мир за стенами просто исчез. Он не был просто скрыт туманом. Он перестал существовать. В воздухе стояла абсолютная, противоестественная тишина. Не было слышно криков речных птиц. Не было слышно шума ветра в верхушках деревьев. Не доносилось даже отдаленного скрипа телеги или лая собаки из ближайшего села. Ничего. Абсолютная, звенящая в ушах пустота. Казалось, город вырвали из ткани реальности и поместили в беззвучный, серый вакуум.

И тогда паника, которая до этого была лишь тихим, ядовитым шепотом, обрела голос. Она закричала.

У немногочисленных колодцев, к которым теперь выстраивались огромные очереди, то и дело вспыхивали дикие, ожесточенные драки. Люди дрались не на жизнь, а на смерть за право набрать лишнее ведро мутной, отдающей тиной воды. Дружинники, которых поставили охранять порядок, угрюмо наблюдали за этим, лишь изредка проходясь кнутами по спинам самых буйных. Они и сами были напуганы до дрожи.

На торжище, которое теперь было почти пустым, какая-то женщина, жена дровосека, с растрепанными волосами и безумными глазами, взобралась на пустой прилавок и начала кричать. Она вопила, что ее муж, ушедший в лес за дровами три дня назад, так и не вернулся. Но он не умер. Теперь он бродит где-то там, в тумане за стенами, и каждую ночь подходит к их дому и зовет ее по имени. Он зовет ее пойти с ним. В ее голосе было столько неподдельного ужаса, что толпа, собравшаяся вокруг, молчала. Ей никто не верил, и одновременно все верили безоговорочно.

Эта история стала спусковым крючком для массовой паранойи. Каждый начал смотреть на своего соседа, вчерашнего друга или родственника, с затаенным, звериным подозрением. Не он ли тот, кто принес скверну в свой дом? Не шепчет ли ему по ночам та же безымянная тварь, что свела в могилу Остромира и заставила исчезнуть скорняка Радима с сыном? Люди стали шарахаться друг от друга. Старые обиды, соседские ссоры, давняя зависть – все это теперь расцвело пышным, ядовитым цветом. Каждый мог быть проклят. Каждый мог быть носителем заразы.

Вместе со страхом в город пришел его старший брат – голод. Ворота были закрыты. Никакие караваны, никакие обозы с провизией больше не могли попасть в Киев. Небольшие запасы муки и зерна, хранившиеся в княжеских амбарах, начали таять на глазах. Купцы, учуяв запах наживы, взвинтили цены на хлеб так, что он стал дороже золота. Простые ремесленники, плотники, гончары больше не могли его себе позволить. Их дети плакали от голода, а в глазах отцов загорался холодный, отчаянный огонь.

Киев, еще неделю назад богатый, шумный, полный жизни, стремительно превращался в осажденную крепость. Но враг был не снаружи, не в степи. Он уже давно просочился внутрь. Он сидел в каждом доме, в каждом погребе. Он поселился в каждой дрожащей от страха и голода душе.