Глава 11: Тихий Марш

Свенельд проклинал тот момент, когда решил срезать путь через Змеиную Падь.

– "Иди трактом", – передразнил он вслух скрипучий голос дяди Яромира. – "Там люди ходят". Ага. Пять верст крюка по колено в грязи. Умный старик. Сидит себе у печки, нюхает свои дохлые ласки, а мне ноги топтать.

Он споткнулся о торчащий корень, едва не пропахав носом мох, и выругался витиевато, как учил боцман на отцовской ладье.

Лес стоял угрюмый, осенний. Ели нависали над узкой тропой, словно старые ведьмы в драных лохмотьях. Под ногами чавкала гнилая листва. Холодало. Свенельд поплотнее запахнул плащ и ускорил шаг. Ему вдруг очень захотелось оказаться дома, в тепле, где трещит огонь и пахнет жареным луком.

– Милава сейчас, небось, тесто ставит, – бормотал он себе под нос, чтобы заглушить шум леса. Голос успокаивал. – Или стирает. Руки у неё красные от воды… Интересно, она правда про кузнеца думает? Этот Ерофей, конечно, здоров как бык, но он же дурак. У него даже лошадь хромая. А она на меня смотрит. Я ж вижу. Вчера, когда мазь втирала, дышала так, будто марафон пробежала. Смешная. Сиськи у неё, правда, ничего такие стали…

Он хмыкнул, представляя, как расскажет об этом Хельги, и тот опять будет завидовать.

Вдруг мысль оборвалась.

Свенельд остановился. Он даже не сразу понял, почему. Нога застыла в воздухе перед шагом.

Звук. Куда делся звук?

Секунду назад лес жил: скрипели сосны, ухал филин вдалеке, шуршала мышь в траве. Ветер гудел в верхушках.

А теперь – вата.

Абсолютная, мертвая тишина.

Свенельд тряхнул головой. Может, уши заложило? Он щелкнул пальцами у виска. Щелчок прозвучал, но глухо, как под водой. Значит, не оглох.

Значит, замолк мир.

– Дядя говорил… – прошептал Свенельд, и шепот показался ему криком в этой пустоте. – "Зверь туда не ходит".

Впереди, за поворотом тропы, там, где деревья расступались к оврагу, показался свет.

Не теплый рыжий свет факела, каким светят путники. Это был мертвенно-бледный, голубоватый огонек, похожий на болотную гнилушку. Он плыл в воздухе, не мигая. За ним – еще один. И еще.

Свенельд, повинуясь инстинкту, о котором не подозревал (инстинкту зайца, увидевшего тень ястреба), метнулся с тропы в сторону. Он плюхнулся в густой папоротник за стволом огромного поваленного вяза, вжавшись лицом в мох.

Огни приближались.

Сначала показались двое. Рослые мужики в кожанках. В руках – обнаженные мечи, тускло поблескивающие в этом странном свете. Они шли так, словно не касались земли. Ноги ступали по веткам, по сухой листве, но ни звука хруста, ни шарканья не долетало до ушей Свенельда. Как в кошмарном сне, где ты кричишь, но рта нет.

А потом Свенельд увидел их.

Вереница.

Люди шли, связанные одной длинной цепью. Но цепь не звенела.

Первым шел высокий мужчина, эст, судя по вышитому вороту разорванной рубахи. Лицо его было разбито в кровь, один глаз заплыл, но второй смотрел вперед – пустым, стеклянным взглядом, в котором не было ничего человеческого.

За ним – женщина. Её платье было изодрано до пояса, обнажая грудь, покрытую синяками и ссадинами. По ногам текла темная струйка – кровь или грязь. Она шла, спотыкаясь, открывая рот в беззвучном рыдании. Её губы шевелились: "Мама… мама…", но лес не пропускал ни звука.

Свенельд сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. Он узнал её. Это была дочь бондаря с Выселок. Веселая, румяная девка, которая на прошлой ярмарке плясала лучше всех. Теперь это была кукла со сломанным механизмом.

Шли мужчины – крепкие охотники, руки которых были связаны за спиной. Шли подростки. Всего человек тридцать. Грязные, избитые, униженные, но главное – послушные. Они не пытались бежать. Они шли в ногу, как солдаты.

– "Твердила…" – вспомнил Свенельд мужа плачущей женщины у наместника. – "И брат его".

Вот они. Оба здесь. Твердила шёл, низко опустив голову, будто спал на ходу.

А замыкал шествие Он.

Старик. Низенький, сгорбленный, закутанный в рваный балахон, который волочился по земле. Он опирался на суковатый посох.

Вокруг старика воздух дрожал, как над раскаленной печью, только дрожь эта была ледяной. На шее у него, на грязном шнурке, висел черный камень. Камень не отражал свет. Он его жрал. Из камня исходили те самые бледно-голубые щупальца света, которые опутывали идущих впереди людей, как невидимая паутина.

Колдун.

От него несло озоном – резким запахом грозы – и старой, сладковатой падалью.

Свенельд перестал дышать. Ему казалось, что стук его собственного сердца сейчас разнесется по лесу набатом. Он вжался в корни вяза, молясь всем богам: Перуну, Велесу, даже Христу, о котором говорили приезжие греки.

«Пройдите мимо. Просто пройдите мимо. Я ничего не видел. Я ничего не скажу. Пожалуйста».

Вереница двигалась. Беззвучная, страшная процессия призраков во плоти.

Разбойник-охранник прошел в двух шагах от вяза. Свенельд видел грязь на его сапоге. Видел, как тот почесал задницу и зевнул – обыденный, человеческий жест посреди этого ужаса.

И вот, когда колдун почти поравнялся с укрытием Свенельда, случилось это.

Сухая ветка под локтем парня треснула.

Звука не было. Тишина же. Но Свенельд почувствовал вибрацию деревом.

Старик остановился. Резко, как будто наткнулся на стену.

Цепочка рабов тут же замерла, словно единый организм. Разбойники тоже встали, лениво озираясь, не понимая причины задержки.

Колдун медленно, скрипуче повернул голову.

Его лицо было скрыто капюшоном, но Свенельд увидел его глаза. Белые. Без зрачков. Затянутые бельмом, как у вареной рыбы. Слепые глаза, которые видели.

Старик поднял нос, втягивая воздух. Он шумно принюхался – единственный звук, который прорвался сквозь барьер тишины, отвратительный, влажный хрип ноздрей.

– Тепло… – прошелестел голос. Голос звучал не снаружи. Он прозвучал прямо в голове Свенельда, царапая череп изнутри ржавым гвоздем. – …молодая кровь. Страх.

Свенельд хотел вскочить и побежать. Мышцы напряглись для рывка. Бежать, орать, звать на помощь!

Но тело не слушалось. Руки и ноги налились свинцом.

Колдун повернулся всем телом к поваленному вязу. Он не видел парня за стволом. Ему не надо было видеть.

Он поднял руку. Костлявую, с черными, длинными ногтями, похожую на лапу паука. И просто сжал кулак.

В голове Свенельда взорвалась сверхновая.

Не боль – хуже. Давление. Словно на голову надели железный обруч и начали закручивать винт. В ушах зазвенело – тонко, пронзительно, на грани слышимости.

– Спи…

Из носа Свенельда хлынула горячая кровь, заливая губы. Мир перед глазами качнулся. Сосны изогнулись дугой. Голубой свет поплыл, превращаясь в воронку.

Он попытался вдохнуть, но легкие окаменели. "Не хочу… я воин… я…"

Колдун опустил руку.

Свенельд почувствовал, как сознание утекает, словно вода в песок. Последнее, что он видел – грязный подол балахона, качнувшийся к нему, и черный камень на груди старика, который вдруг пульсировал, как сытое сердце.

Тьма накрыла его мягким, душным одеялом. Он провалился в небытие, не успев даже закрыть глаза.

Колдун хмыкнул, возвращая руку под плащ.

– Мясо, – каркнул он своим головорезам, махнув в сторону кустов. – Заберите. Молодой. Сгодится.

Один из разбойников, ухмыляясь, шагнул в папоротник, на ходу доставая веревку. Лес снова погрузился в беззвучную, мертвую ночь.

Глава 11.1: Свинцовый взгляд

– Теплый… – прошелестело в гаснущем сознании. – Пустой…

Звук вернулся резким щелчком, когда Свенельд уже рухнул лицом в мох.

– Глянь, Гора, кто тут у нас, – раздался гнусавый, скучающий голос над головой.

Свенельд еще слышал их, но пошевелить даже пальцем не мог. Паралич сковал мышцы. Он был заперт в собственном теле, как в гробу.

Чья-то тяжелая рука перевернула его на спину. Свенельд безвольно уставился в небо невидящими глазами. Кровь из носа текла по щеке, заливаясь в ухо.

Над ним склонились двое. Один – здоровый детина с рябым лицом, второй – щуплый, вертлявый, похожий на хорька.

– Пацан совсем, – сплюнул Рябой. – Ишь как его скрючило. Из ушей кровь, из носа. Дед его знатно приложил.

– Мертвый? – деловито спросил Хорь, пнув Свенельда носком сапога под ребра. Свенельд почувствовал боль, но даже веко не дрогнуло.

– А то. Глянь на глаза. Стеклянные. Сердце встало, небось. Дед, если уж зыркнет, то наповал. Вон, у прошлого бедолаги вообще мозги через нос вытекли.

Хорь присел на корточки и начал шарить по карманам Свенельда. Руки у него были липкие и ловкие.

– Пусто, – разочарованно протянул он. – Ни кошеля, ни ножа путнего. Штаны, правда, добрые, сукно богатое. Купчонок, поди. Снимем?

– Дурак ты, Шило, – проворчал Рябой. – Обоз идет. Атаман орет, спешим мы. Будешь штаны с трупа стягивать – сам без портков останешься. А труп еще и обгадился, поди, от страха. Возиться неохота.

– Ну так хоть что-то взять надо. Не пропадать же добру. О, гляди-ка. Пояс.

Хорь дернул за кожаный ремень, которым был подпоясан Свенельд.

– Кожа двойная, пряжка литая, медная. За такую на торгу две курицы дадут. А то и гуся, если сторгуешься.

– Режь, – махнул рукой Рябой.

Хорь достал нож и полоснул по ремню. Свенельд почувствовал, как сталь прошла в миллиметре от живота, разрезая кожу.

– И веревку, вон ту, которой плащ завязан, тоже бери. Веревка всегда пригодится. Того же раба связать, или повесить кого.

Хорь срезал и веревку.

– А с тушкой чего делать? – спросил он, пряча добычу за пазуху.

– Да кинь в овраг. Чтоб под ногами не валялась. Нечего тут следы оставлять. Пусть волки доедят.

Рябой наклонился, ухватил Свенельда за шиворот и за штанину, крякнул и поднял тело.

– Легкий… – пробурчал он. – Не жрал, видать, мамкину кашу.

Он раскачал тело раз, другой.

На третий раз мир для Свенельда окончательно погас. Он почувствовал мгновение полета, затем – удар спиной о ветки кустарника, боль в плече, удар о землю, качение по склону и, наконец, влажное, чавкающее приземление в ледяную жижу на дне оврага.

Сверху донесся удаляющийся голос:

– …А я ей говорю: «У меня чирей на жопе, не могу я сегодня». А она в слёзы…

Потом голоса стихли. Осталась только тишина и темнота.

Глава 11.2: Пробуждение в гнилом логе

Первым вернулся запах.

Запах мокрой, перепрелой листвы, тины и собственной, уже подсохшей крови.

Свенельд дернул пальцем. Он застрял в грязи.

Он открыл глаза и тут же зажмурился от дикой вспышки боли. Голова раскалывалась так, будто его использовали вместо церковного колокола. В ушах стоял тонкий, противный писк.

Он попробовал сесть. Получилось с третьей попытки. Его вырвало желчью прямо себе на колени.

– Ох… твою мать… – прохрипел он. Горло драло, язык распух и не слушался.

Свенельд ощупал себя. Кафтан был изорван ветками, весь в грязи. Руки дрожали так, что он едва попадал пальцами по лицу. Под носом запеклась корка.

– Живой… – прошептал он, и от звука собственного голоса стало чуть легче.

Он поднял глаза. Склон оврага, поросший колючим кустарником, нависал над ним крутой стеной. Наверху, сквозь ветки, проглядывало серое, равнодушное небо. Уже светало. Значит, он провалялся здесь несколько часов.

Он попытался встать, хватаясь за корни ивы, торчащие из склона. Ноги подкосились, и он снова шлепнулся задницей в лужу.

Рука скользнула к поясу.

Штаны сваливались. Пояса не было.

– Сняли… – понял Свенельд.

Память возвращалась кусками, как разбитая мозаика. Лес. Огни. Колдун с белыми глазами. Удар в голову.

– "За веревку… две курицы…"

Они думали, он мертв. Они просто скинули его, как падаль, пожалев время на снятие штанов, но забрав сраную веревку. Их цинизм ужаснул его больше, чем магия. Для этих людей его жизнь стоила меньше, чем кусок кожи.

Свенельд стиснул зубы. Злость – холодная, липкая злость – начала вытеснять страх.

– Я вам покажу "две курицы", – прошипел он, вытирая лицо грязным рукавом. – Я вам устрою… пир.

Он заставил себя подняться. Схватился за куст орешника, подтянулся. Земля осыпалась, забиваясь в рукава и за шиворот. Он полз вверх, сдирая ногти, хрипя и ругаясь. Каждый дюйм давался с боем. Голова кружилась, перед глазами плыли радужные пятна.

Когда он перевалился через край оврага на ровную землю, он лежал минут пять, просто дыша.

Лес молчал. Следы на тропе были. Глубокие колеи, отпечатки сотен сапог.

– След есть, – прошептал Свенельд. – Значит, не приснилось. Значит, я не свихнулся.

Он с трудом встал на ноги, поддерживая спадающие штаны рукой. Ему нужно было идти. В город. К наместнику. К людям.

Но сначала надо было выбраться из этого проклятого места.

Свенельд сделал шаг. Лес казался враждебным. Каждая тень за кустом мерещилась ему сгорбленной фигурой в балахоне. Но страшнее всего было то, что он помнил ощущение чужой воли у себя в голове. Ощущение ледяных пальцев, сжимающих разум.

– Бежать… – сказал он себе.

И он побежал. Спотыкаясь, падая, раздирая лицо ветками, он бежал прочь от Тишины, прочь от Змеиной Пади. К шуму, к жизни, к грязи и вони Ладоги, которая теперь казалась ему самым безопасным и прекрасным местом на земле.

Он бежал, а в голове билась только одна мысль: "Я жив. Вы, твари, ошиблись. Я жив". И эта мысль грела его лучше, чем украденный пояс.