Циничная усмешка Родиона и его ядовитые слова были последней каплей. Казалось, все было кончено. План провалился. Молчание толпы было оглушительным приговором. Всеволод стоял, стиснув зубы, и его лицо было похоже на маску из серого камня. Он проиграл. Проиграл не разбойникам, не князю, а трусости своих же людей.
И в этот самый момент, когда надежда уже почти умерла, когда тишина стала совсем невыносимой, из толпы раздался голос.
Не громкий, но дрожащий от сдерживаемых рыданий и ярости.
Вперед, расталкивая людей, вышел отец Всеволода, старик Ратибор.
Его лицо было измученным, серым, постаревшим на двадцать лет за последние несколько дней. Но в его глазах, обычно уставших и потухших, сейчас горел огонь. Огонь стыда и отчаяния. Он встал перед толпой, перед своими соседями, которых знал всю жизнь.
– Вы что, забыли?! – его голос дрожал, но звенел на всю площадь. Он ткнул скрюченным от возраста пальцем в сторону Всеволода. – Вы забыли, как этот мальчишка, мой сын, вышел один против князя и его сотни псов?! Как он поставил свою собственную голову, свою молодую жизнь на кон, чтобы спасти ВАШИ никчемные шкуры?! Чтобы ВАШИ дети не стали рабами, а ВАШИ жены – подстилками для пьяной дружины?!
Он сделал шаг, обводя толпу горящим взглядом.
– Он дал вам шанс! Шанс умереть, как люди, а не как вонючий скот в загоне! А вы?! Вы стоите, обосравшись от страха, и прячетесь за бабьи юбки!
Голос старика сорвался на крик.
– ГДЕ ВАША ЧЕСТЬ, мужи?! Где ваша совесть?! Вы готовы смотреть, как ваших баб будут насиловать у вас на глазах, лишь бы прожить лишний день?! Готовы слушать, как будут кричать ваши дочери, когда их будут тащить в рабство?! Лучше умереть в бою, с топором в руках, чем жить на коленях в собственном дерьме!
Слова отца были как удары кнутом. Они хлестали по лицам, по душам, заставляя мужиков морщиться и еще ниже опускать головы.
И тут рядом с отцом встал его старший сын, Доброгнез. Крепкий, хозяйственный, рассудительный Доброгнез, который всю жизнь смотрел на своего младшего брата со смесью зависти и непонимания. Сейчас в его глазах не было ни зависти, ни сомнений. Только ледяное, всепоглощающее презрение к этим людям.
– Мой отец прав, – сказал он ровно и громко. Его голос, в отличие от отцовского, не дрожал. Он был твердым. – Я никогда не понимал своего брата. Его ярость. Его одержимость железом. Но теперь я понимаю. Он – мужчина. Настоящий. А вы – нет. Вы – трусливое стадо.
Он презрительно сплюнул на землю.
– Мой брат пошел на смерть ради вас. А вы боитесь даже поднять головы. Так вот, слушайте, вы, немощи! Если вы не мужики, то я пойду с ним. Один. Мы, трое из рода Ратибора, пойдем и умрем там. А вы сидите здесь, ждите князя. И когда он придет и начнет резать ваших детей, вспомните этот день. Вспомните, как вы предали тех, кто дал вам шанс.
Он повернулся к Всеволоду.
– Я иду с тобой, брат. Покажи, куда бить.
Он не просто сказал это. Он вынул из-за пояса свой рабочий топор, тяжелый, плотницкий, и встал рядом с братом. Плечом к плечу. Отец встал рядом с ними, взяв в руки простое копье, которое принес с собой один из охотников. Трое. Семья. Готовая умереть вместе.
И этот простой, тихий жест сломал что-то в толпе. Он был красноречивее любых слов. Это был акт чистого, безнадежного, но несгибаемого достоинства. И он стал той последней каплей, что переполнила чашу стыда.
Вид трех мужчин из рода Ратибора – старика, старшего сына-хозяина и младшего сына-воина, – стоящих плечом к плечу, готовых идти на верную смерть, стал тем самым зрелищем, что сломало лед страха. Это был немой укор, который был громче и страшнее любых проклятий. Унизительный пример чести перед лицом повальной трусости.
И толпа дрогнула.
Первым не выдержал Твердило, командир местной стражи. Он, который учил своих парней не бояться смерти, стоял с опущенной головой вместе со всеми. Он с силой ударил себя кулаком в грудь и, выругавшись так грязно и смачно, что женщины в толпе покраснели, шагнул вперед.
– К черту все! – прорычал он. – Старик прав. Лучше сдохнуть там, чем здесь, как черви! Стража, за мной!
И пятеро его парней, молодые, крепкие ребята, что несли караул на стенах, как один, вышли из толпы и встали рядом с ним. С щитами, с копьями. Это была первая, реальная боевая сила.
И это стало сигналом.
Словно прорвало плотину. Из толпы, неуверенно, но решительно, вышел один из мужиков. Потом еще один. И еще. Ополченцы, сжимая в мозолистых руках свои топоры. Охотники, перекидывая через плечо луки. Кузнецы, вытирая грязные руки о штаны. Каждый шаг, каждый вышедший вперед человек был маленькой победой над всеобщим страхом.
А потом из толпы начали выходить беженцы. Мужчины, старики. Их лица были изможденными, но в глазах полыхал черный, неугасимый огонь. Они уже видели ад. Им больше нечего было бояться, кроме воспоминаний. И они были готовы на все, чтобы отомстить за своих сожженных детей и опозоренных жен. Ярый, парень с одной рукой, уже стоявший в отряде, кивнул им, и в его глазах блеснули слезы. Но это были слезы не слабости, а яростной гордости.
Мужики выходили, и женщины их больше не держали. Они отпускали их. Молча. Протягивали им оружие, кусок хлеба, флягу с водой. Кто-то наспех крестил мужа старым языческим знаком, кто-то просто целовал в губы – горький, соленый, прощальный поцелуй. В их глазах была боль, но и гордость. Лучше быть вдовой героя, чем женой раба.
В итоге на площади, напротив Всеволода, выстроилось больше полусотни человек.
Это не была армия. Боже упаси. Это было сборище. Крестьяне, ремесленники, старики, калеки. Плохо вооруженные, без доспехов, без строя. Толпа, которую любой профессиональный отряд смешал бы с грязью за десять минут.
Но было кое-что еще.
В их глазах была решимость. Темная, холодная, самоубийственная решимость людей, которым нечего терять. Решимость идти до конца.
Всеволод смотрел на них. На свою «армию». И он не чувствовал ни радости, ни торжества. Только тяжесть ответственности за все эти жизни, которые он сейчас поведет на бойню. Он медленно кивнул им. И это было принято как клятва.
А потом его взгляд встретился с глазами Родиона.
Старый воевода стоял на том же месте, но его поза изменилась. Он больше не опирался расслабленно на стену. Он стоял прямо. На его лице больше не было циничной усмешки. Он смотрел на эту толпу крестьян, на их лица, на огонь в их глазах. Смотрел на Всеволода, который смог зажечь этот огонь. И в глазах старого, пресыщенного кровью и битвами воина читалось то, чего там, наверное, не было уже много лет.
Удивление.
Неподдельное, почти детское удивление. И острый, неподдельный интерес.
Этот деревенский выскочка только что, на его глазах, на пустом месте, силой одного лишь слова и собственной воли, создал армию. Армию самоубийц. И собирался повести ее на штурм неприступной крепости.
Игра становилась все более и более захватывающей. И старому воеводе чертовски хотелось увидеть, чем же она закончится.
На следующее утро, перед тем, как снова шагнуть в молчаливую, враждебную пасть леса, Всеволод собрал свою разношерстную «армию» у самых ворот деревни. Не на площади, не у изб. А именно здесь, на границе между миром людей и миром зверей, куда им предстояло войти.
Люди стояли перед ним – около семидесяти человек. Ополченцы, стражники, охотники, беженцы. Мужики с лицами, на которых страх боролся с решимостью. В их руках были топоры, вилы, рогатины, несколько старых, ржавых мечей. Они были толпой. Напуганной толпой, идущей на бойню. И они ждали от него слов.
Всеволод не стал произносить воодушевляющих речей. Он не стал говорить о чести, о славе, о мести. Это все было сказано вчера. Сегодня нужно было дело.
Он вышел в центр круга. Вместе с ним были Добрыня, старый охотник Вепрь и Твердило, командир стражи. Это был его военный совет. Воевода Родион со своими двумя дружинниками стоял чуть поодаль, молчаливый и внимательный, как всегда.
– Слушайте меня все, – голос Всеволода был ровным, без эмоциональным, и от этого приковывал к себе внимание. – То, что я скажу, вам может не понравиться. Но это наш единственный шанс остаться в живых и победить.
Он обвел взглядом их лица.
– Мы не пойдем на штурм. – произнес он жестко, сразу отсекая все ложные надежды. – Любой, кто думает, что мы, как в сказках, с криком «вперед» полезем на их стены, – идиот. Или самоубийца. Их там сотни. Они за стенами. Они перебьют нас из луков еще на подходе.
По толпе пронесся разочарованный, но понимающий гул.
– Мы – не армия. Мы – охотники, – продолжал Всеволод. – А они, те, кто сидит в этой крепости, – звери. Крупные, опасные, но звери. И глупый охотник лезет к медведю в берлогу. Умный охотник ждет, пока зверь сам не высунет свою голодную морду наружу.
Он посмотрел на Вепря, и тот едва заметно кивнул.
– Их много. Но им нужно жрать. Им нужно грабить. Им нужно приводить новых рабов. Значит, они не будут сидеть в своей норе вечно. Они будут выходить. Отрядами. По двадцать, тридцать, сорок человек. Выходить в лес на охоту.
Он сделал паузу.
– И вот тут-то их будем ждать мы.
План был прост. И жесток, как удар топора.
– Мы не будем нападать на крепость. Мы будем нападать на их отряды. На лесных тропах. В лощинах. У бродов. Там, где им некуда бежать. Мы разделимся на несколько групп. Группа разведки, – он кивнул Вепрю и самым быстрым охотникам, – будет следить за их крепостью и сообщать о каждом отряде, который выходит за ворота. Сколько их, куда идут.
– Основные силы будут устраивать засады. Мы будем бить из леса. Стрелами, копьями. Сеять панику. А потом, когда они дрогнут, мы будем их резать. Всех. До единого. Никаких пленных. Никакой пощады. Мертвые не возвращаются в крепость и не рассказывают, что в лесу их ждет смерть.
– Каждый бой должен быть быстрым. Безжалостным. Мы ударили, убили, забрали их оружие и растворились в лесу. Как призраки. Как лесные духи. Они не должны понимать, кто на них охотится, сколько нас, и откуда ждать следующего удара.
– Мы будем изматывать их. Выбивать их по частям. Двадцать сегодня. Сорок завтра. Снова и снова. Мы будем сеять в их рядах страх. Страх перед лесом. Страх перед каждым деревом, каждым кустом. Пока их не останется так мало, что они не посмеют больше высунуть нос из своего логова.
– И только тогда, – закончил он, и его глаза холодно блеснули, – когда зверь будет ранен, напуган и ослаблен, только тогда мы придем к его берлоге. И вырежем всех, кто там остался.
Он замолчал. План был озвучен. Жестокий. Кровавый. Партизанский. Единственно верный.
Мужики молчали, переваривая услышанное. Это была не славная битва. Это была грязная, подлая лесная война. Война на выживание.
Воевода Родион, слушавший все это с непроницаемым лицом, медленно, одобрительно кивнул. Один раз. Это была не просто единственно верная тактика. Это была тактика настоящего, умного и безжалостного командира. Командира, который готов пожертвовать красивой смертью ради грязной победы. И этот парень удивлял его все больше и больше.
Этим же вечером, когда солнце уже начало клониться к западу, из леса бесшумно вынырнул один из охотников-разведчиков. Его лицо было мокрым от пота, но в глазах горел хищный огонек.
– Вышли, – выдохнул он, подойдя ко Всеволоду. – Три десятка. Конные и пешие. Движутся на восток, по старой лесной дороге. Идут вразвалочку, жрут на ходу. Похоже, на обычный грабеж.
Информация была скудной, но ее было достаточно. Всеволод развернул на земле грубую карту местности, нацарапанную Вепрем на куске бересты. Старый охотник ткнул в нее грязным пальцем.
– Вот здесь. Сухая лощина. В двух часах ходу. Дорога идет по дну, склоны крутые, поросшие буреломом. Если они туда сунутся, то окажутся, как черви в банке. Идеальное место, чтобы их прихлопнуть.
Всеволод кивнул. Решение было принято.
– Вепрь, берешь своих охотников, обгоняешь их. Мне нужно, чтобы вы точно знали, когда они войдут в лощину. Как только первый войдет – дай знак. Понял?
Старик молча кивнул и растворился в лесу вместе с еще двумя разведчиками.
А Всеволод начал расставлять свои фигуры на этой смертельной шахматной доске.
– Лучники! – обратился он к десятку мужиков, вооруженных самодельными луками. – Пойдете с Твердило. Ваше место – на левом склоне лощины. Заляжете в кустах, чтобы вас и леший не нашел. Ваша задача – бить по коням. Не по людям, а по коням! Лошадь – большая цель. Раненая или убитая лошадь создаст панику и заблокирует дорогу. Бейте по первым и последним. Как только они войдут, ждите моего сигнала. И помните: одна стрела – одна тварь. Не тратьте зря.
Затем он повернулся к другой группе, вооруженной короткими метательными копьями-сулицами.
– Вы – на правом склоне. Ваша цель – люди. Как только лучники ударят по лошадям и начнется заваруха, ваша задача – засыпать их копьями. Цельтесь в тех, кто пытается организовать оборону. Не давайте им собраться в кучу.
Остальных, около тридцати самых крепких и злобных мужиков, вооруженных топорами, мечами и рогатинами, он оставил при себе.
– Мы – молот. Мы будем ждать в самом конце лощины. Мы – заслон. Когда они, оглушенные и раненые, побегут от стрел, они наткнутся на нас. И вот тут начнется настоящая работа. Никому не уходить. Пленных не брать. Убивать всех.
О проекте
О подписке
Другие проекты