Глава 33: Реакция

Князь Боримир, довольный собой и устроенным представлением, в последний раз обвел площадь торжествующим взглядом. Он кивнул своим людям, и огромная, смертоносная машина пришла в движение. Сотня всадников развернула своих коней. Скрипела кожа, звенела сталь. Они уезжали. Тяжелый стук копыт, медленно удаляющийся, был похож на затихающее сердцебиение смерти.

Люди на площади стояли на коленях, не смея пошевелиться, пока последний всадник не скрылся за поворотом дороги и пока густое облако пыли, поднятое ими, не начало медленно оседать.

И вот тогда, когда угроза физически исчезла, когда стало ясно, что немедленной резни не будет, напряжение, державшее их в ледяных тисках, лопнуло.

Произошел взрыв.

Это не было похоже на радость. Это была истерика. Коллективная истерика сотен людей, которые только что заглянули в свою вскрытую могилу и в последний момент отползли от края.

Первой завыла какая-то баба. Не от горя, а от пережитого ужаса и нервного истощения. И ее вой был подхвачен другими. Люди плакали, навзрыд, не стесняясь, размазывая по грязным лицам слезы и сопли. Они плакали от облегчения, от того, что они все еще живы, что их дети все еще рядом.

Кто-то начал смеяться. Диким, безумным, идиотским смехом. Смеяться до икоты, до слез, хлопая себя по коленям. Смех и плач смешались в один чудовищный, невообразимый звук, который повис над деревней.

Люди начали подниматься с колен, шатаясь, как пьяные. Они бросились друг к другу, обнимаясь, хлопая друг друга по спинам. Это была животная, стадная реакция на спасение.

А потом их взгляды обратились к эпицентру этого чуда. Ко Всеволоду.

Первым к нему подбежал один из мужиков, чью дочь он недавно спас от дружинников, и, бухнувшись ему в ноги, попытался обнять его колени, что-то бормоча о спасителе. Всеволод брезгливо отстранил его.

Следом подбежали другие. Кто-то бросался его обнимать, кто-то тряс его руку, выкрикивая благодарности. Его друзья, еще не отошедшие от боя и шока, хлопали его по плечу с восхищением и ужасом в глазах.

Но не все были рады.

– Да он безумец! – кричал кто-то из толпы. – Он продал нас! Он проиграет, и они вернутся и вырежут нас всех! Он просто купил нам семь дней жизни! Семь дней страха!

Несколько человек согласно закивали. Их радость уже сменилась новым витком ужаса.

Отец Всеволода, Ратибор, подошел к нему. Староста выглядел постаревшим на десять лет. Он положил дрожащую руку на плечо сына. В его глазах была бездна. Там смешались и ужас от того, на что решился его сын, и безграничная, всепоглощающая отцовская гордость. Он не мог вымолвить ни слова, лишь крепко сжал его плечо.

Старший брат, Доброгнез, стоял поодаль, прислонившись к стене дома. Он просто качал головой, не веря в происходящее. Его мир, простой, понятный, состоящий из посева, жатвы и забот о хозяйстве, рухнул. Его младший брат, этот молчаливый, одержимый железом отщепенец, только что перевернул этот мир с ног на голову. Во взгляде Доброгнеза читались и зависть, и страх, и полное непонимание.

А Всеволод стоял посреди этого хаоса, этого бедлама из слез, смеха и криков, и не чувствовал ничего. Он был пуст. Он смотрел на них – на тех, кто готов был целовать ему ноги, и на тех, кто проклинал его за безумие, – и видел лишь испуганное, неразумное стадо. Он не чувствовал себя их спасителем. Он с холодной ясностью понимал, что он не спас их. Он просто взял их жизни в заложники для своей собственной игры. И часы уже начали свой отсчет. У него не было времени на эту истерику.

Глава 34: Что Теперь?

Эйфория от спасения прожила недолго. Она испарилась, как утренняя роса под жарким солнцем, и ее место заняла холодная, липкая тревога. Истеричный смех и слезы радости сменились гулом встревоженных голосов. К вечеру на площади собралось стихийное вече. Теперь, когда первый шок прошел, люди начали думать. И эти мысли им не нравились.

– Да как ты их найдешь?! – кричал с места пожилой охотник, размахивая руками. – Лес – что море! У нас нет следов! Куда идти? На восток? На запад?

– Это самоубийство! – поддакивал ему кто-то из толпы. – Они просто перережут вас в лесу, и мы даже не узнаем об этом! Князь вернется через неделю, и все будет только хуже!

– Он поставил наши жизни на кон! Он обрек нас всех!

Толпа гудела. Те, кто час назад готов был целовать Всеволоду ноги, теперь смотрели на него с сомнением и страхом. Воевода Родион и двое его помощников стояли в стороне, молчаливые, как истуканы, и просто наблюдали. Они не вмешивались. Это было не их дело.

Всеволод слушал эти крики с холодным безразличием. Он дал им выпустить пар. Когда гул немного стих, он даже не стал им отвечать. Он просто развернулся и пошел в сторону старого, покосившегося сарая на окраине деревни. Двое его друзей, поняв его без слов, пошли за ним.

В сарае, в полумраке, на куче грязной, прелой соломы, лежал он. Вожак разбойников. Его визг до сих пор стоял у многих в ушах. Ему кое-как перетянули рану в паху грязной тряпкой, чтобы он не истек кровью слишком быстро. Он был связан по рукам и ногам. От него несло кровью, потом, мочой и страхом. Он был в лихорадочном бреду, его губы спеклись, глаза были мутными от боли и инфекции, которая уже начала пожирать его тело.

Всеволод вошел в сарай. Вслед за ним вошли его друзья, неся в руках ведро ледяной воды и факел. Свет факела вырвал из темноты жалкую, скорчившуюся фигуру на соломе. Один из друзей Всеволода, без всяких церемоний, вылил ведро ледяной воды прямо в лицо атаману.

Тот захрипел, дернулся и очнулся. Его мутные глаза сфокусировались, и он увидел стоящего над ним человека. Того самого. Его палача. Животный ужас исказил его лицо.

Всеволод присел перед ним на корточки. Он не стал ничего говорить. Просто вынул из-за пояса свой нож – не боевой скрамасакс, а обычный, рабочий, но остро заточенный нож для разделки туш.

Он положил лезвие на небритую, потную щеку атамана. Холодная сталь заставила разбойника вздрогнуть.

– Говори, – голос Всеволода был тихим, почти шепотом, но от этого шепота в сарае, казалось, стало холоднее. – Где ваше логово.

Атаман замычал, пытаясь что-то сказать, но из его горла вырывался лишь хрип.

– Я не знаю… я… – начал он.

Всеволод не стал с ним спорить. Он медленно, без всякой злости, с деловитостью мясника, провел кончиком ножа по щеке атамана, оставляя неглубокий, но кровоточащий порез. Разбойник взвизгнул от боли.

– Это была щека, – так же тихо сказал Всеволод. – Дальше будет глаз. Я вырежу его. Медленно. Потом второй. Потом я отрежу тебе уши. Нос. Губы. Я буду срезать с тебя куски, пока ты не превратишься в кровоточащий, вопящий обрубок. Но ты не умрешь. Я не дам тебе умереть. Ты будешь молить меня о смерти, но не получишь ее. А потом, когда с твоим лицом будет покончено, я займусь тем местом, куда я тебя ударил. Понял?

Он поднес нож к глазу разбойника. В дрожащем свете факела было видно, как расширился от ужаса зрачок бандита. Он видел в холодном лезвии свое отражение. Он смотрел в лицо своей собственной мучительной смерти.

И он сломался.

– Не-е-ет! – захрипел он. – Скажу! Все скажу!

Слезы, сопли и кровь текли по его изуродованному лицу. Захлебываясь, заикаясь, перебивая сам себя, он начал говорить. Он описывал дорогу. день на юг, мимо Сухого ручья, потом повернуть на запад у Чертова валуна, дойти до гнилых болот, найти там единственную тропу через трясину…

Он говорил, а Всеволод слушал. Он не просто слушал – он впечатывал карту в свою память. Его лицо было непроницаемо. Когда атаман, изнемогая, закончил, Всеволод молча встал.

– Спасибо, – сказал он.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Погоди… – прохрипел атаман. – Ты же… ты же обещал…

Всеволод остановился в дверях.

– Я обещал, что ты не умрешь медленно, – сказал он, не оборачиваясь.

Он кивнул одному из своих друзей. Тот, не колеблясь, шагнул к хрипящему на соломе разбойнику, занес топор и одним коротким, точным ударом прекратил его мучения.

Всеволод вышел из сарая на свежий воздух. Он посмотрел на толпу, все еще гудящую на площади. Теперь у него был план. Теперь у него была цель. Время разговоров кончилось. Начиналось время охоты.

Глава 35: Отряд Обреченных

Выйдя из темного, смердящего кровью сарая, Всеволод не стал больше ничего объяснять толпе. Он просто прошел сквозь нее, подошел к священному дубу, где недавно приносили в жертву козла, и ударил несколько раз плашмя своим скрамасаксом по висевшему там старому, треснувшему щиту. Гулкие, призывные удары разнеслись по затихшей деревне. Это был сигнал сбора. Не для вече. Для войны.

Первыми, без лишних слов, подошли его друзья. Трое молодых парней, с которыми он вместе рос, дрался и учился держать в руках топор. Они не задавали вопросов. Их вера во Всеволода была слепой и абсолютной. Если он сказал идти в пасть к Лешему – значит, так надо.

Следом, тяжело ступая, подошел старый Добрыня. Он принес с собой свой боевой топор с широким лезвием, и его единственный глаз горел каким-то нездоровым, предвкушающим азартом. Для него это было не самоубийство, а последняя славная потеха перед смертью, о которой он давно мечтал.

Затем из толпы начали выходить другие. Несколько самых отчаянных охотников, мужиков лет сорока, молчаливых и угрюмых, чья жизнь и так была вечной игрой со смертью в лесу. Они знали лес, как свои пять пальцев, и их луки и копья были для них продолжением рук.

К ним присоединились пятеро мужиков из местной стражи. Те самые, что несли караул на стенах и выходили в дозоры. Они были лучше других натренированы, знали основы строя и боя. Их командир, крепкий, неразговорчивый мужик по имени Твердило, просто подошел и встал рядом со Всеволодом. Это было красноречивее любых слов.

А потом шагнул вперед тот самый беженец, молодой парень с раздробленной, бесполезной рукой. Его звали Ярым. Его лицо было бледным, но в глазах горела такая черная, концентрированная ненависть, что она, казалось, была физически ощутима.

– У меня одна рука, – прохрипел он. – Но я могу кусаться зубами и бить ногами. Я пойду с тобой. Я хочу увидеть, как они будут дохнуть.

Всеволод кивнул. Такой боец стоил троих. Его ненависть была оружием страшнее любого топора.

Всего набралось чуть больше двадцати человек. Отряд обреченных. Плохо вооруженная, разношерстная банда, состоящая из друзей, ветеранов, охотников и мстителей. Они стояли на площади, и на них смотрела вся деревня. Женщины плакали, не зная, молиться за них или оплакивать заранее.

Последними к отряду присоединились они. Воевода Родион и двое его помощников. Старый воин подошел к Всеволоду и посмотрел ему прямо в глаза.

– Теперь ты ведешь, – сказал он ровным голосом. – Но помни, я иду за тобой, а не с тобой. Мой приказ ты знаешь.

Он был тюремщиком, приставленным к смертнику. Его присутствие было постоянным напоминанием о цене ошибки. Его два дружинника, крепкие, молчаливые профессионалы, встали позади него. Они были в этом отряде чужими, инородным телом, но их сила и опыт были очевидны.

Отряд был готов. Двадцать с небольшим человек против целого лесного гнезда профессиональных убийц. Против неизвестности, ловушек, болот и, возможно, самих духов леса, недовольных таким вторжением.

Их ждала неделя. Неделя в диком лесу, полном опасностей. Неделя поиска иголки в огромном стоге сена. И в конце – смертельная битва.

Время пошло. Песочные часы, в которых вместо песка были их жизни, были перевернуты. Смертельный отсчет начался. Они повернулись и, не оглядываясь на плачущую деревню, молча вошли в темную, враждебную пасть леса.

Глава 36: Первая Ночь

Они вошли в лес, и он тут же поглотил их. Стена деревьев сомкнулась за спиной, отрезая их от деревни, от солнца, от всего привычного мира. Первые несколько часов они шли на кураже. Адреналин от дерзкого вызова, брошенного князю, все еще бурлил в крови. Мужики перешучивались, хвастливо потрясали топорами, чувствуя себя героями.

Но лес быстро остудил их пыл.

Первоначальная эйфория испарилась, как утренний туман, сменившись тяжелой, липкой усталостью и гнетущим напряжением. Это был другой лес. Не тот привычный, исхоженный вдоль и поперек бор, где они рубили дрова и охотились. Этот лес был древним. Чужим. Молчаливым. В нем не пели птицы. Воздух был неподвижным, тяжелым, пахнущим прелью и чем-то еще – едва уловимым запахом страха и гнили. Огромные, поросшие мхом ели стояли, как молчаливые истуканы, и их ветви, казалось, тянутся к ним, чтобы схватить.

Старый охотник, седой и сухой, как корень, мужик по имени Вепрь, взял на себя роль проводника. Он шел впереди, и его присутствие было единственным, что удерживало отряд от паники. Он учил их.

– Ставьте ногу с пятки, на носок перекатывайте, – шипел он, не оборачиваясь. – Не ломайте сушняк, твари лесные! Обходите! Топорами не машите, не цепляйте за ветки! Каждый звук – это ваш гвоздь в гробу!

Он объяснял им язык леса.

– Видите? – показывал он на сломанную ветку. – Свежий слом. Лось прошел. А вот это… – он приседал на корточки, указывая на едва заметный след в грязи. – Это не лось. Это человек. И тяжелый. В сапогах. Шел два дня назад. Шел быстро.

Мужики смотрели, но ничего не видели. Для них это были просто грязь и ветки. Для старого Вепря это была открытая книга, и написана она была кровью.

К вечеру они вымотались так, словно прошли не один день пути, а целую неделю. Ноги гудели, мокрая от пота одежда неприятно холодила тело. Они остановились на привал в густом ельнике. О костре не было и речи.