Глава 3. Дама бубен.

Элеонора Вестбрук усвоила три важных урока за последние двадцать четыре часа.

Во-первых, «История Римской империи. Том III» была превосходным оружием ближнего боя, но совершенно не годилась для скрытого ношения.

Во-вторых, братья Блэквуд были самыми раздражающими людьми в Лондоне. И, что ещё обиднее, самыми привлекательными. Историческая несправедливость, чистой воды.

В-третьих, детективная работа требовала неприличного количества актёрского мастерства. И грязных трюков.

Последний урок она усваивала прямо сейчас, стоя в коридоре особняка виконта Хартфорда в платье горничной. Платье принадлежало Мэри — подруге детства, которая сейчас, рискуя местом, прикрывала её внизу на кухне. Оно висело на Элеоноре бесформенным мешком, воротник натирал шею, а чепец так и норовил съехать набекрень или задушить мозг.

Прекрасное начало карьеры под прикрытием. Если вор не убьёт, меня прикончит этот головной убор.

Но выбора не было. Слуги видели всё. Слуги были невидимы. И если она хотела опередить Блэквудов (а она отчаянно хотела, особенно после того ледяного взгляда Доминика), ей нужно было поговорить со слугами раньше них. Путь был один — стать своей в их среде.

Будуар леди Хартфорд («Третья дверь справа, с розовой обивкой, не перепутай!» — шептала Мэри) был заперт.

Элеонора оглянулась — в длинном, тёмном коридоре, освещённом лишь редкими окнами, ни души. Тишина стояла такая, что слышно было, как в одной из комнат где-то вдалеке тикают часы.

Ну что ж, миссис Теннисон, пора проверить ваши уроки.

Она вытащила из кармана крепкую шпильку. Её пожилая соседка, женщина с тёмным прошлым и золотыми руками, однажды за рюмкой джина научила её:«Замо́к, детка, как мужчина — ему нужно ласку и уверенность, а не грубую силу».

Тридцать секунд лёгких, точных движений — и щелчок прозвучал в тишине громче хлопка двери. Элеонора втолкнула шпильку обратно в карман, толкнула дверь плечом и проскользнула внутрь, мгновенно закрыв её за собой.

Комната атаковала её.

Не цветом — розовый был всего лишь розовым. А количеством розового. Он был повсюду: на стенах, на мебели, в складках тяжёлых портьер. Даже воздух, густой от смеси дорогих духов, казалось, отливал перламутрово-телесным оттенком. Элеонора на секунду зажмурилась.

Боже правый. Как тут можно жить, не ослепнув?

Её взгляд сразу же нашёл цель — на стене справа от окна висел нелепый пасторальный пейзаж: зелёный луг, пушистые овцы, наивный ягнёнок. Картина кричала «Я прячу сейф!» громче, чем мог бы кричать любой охранник.

Но прежде чем двинуться к ней, Элеонору остановило другое.

Запах.

Он витал в воздухе слабо, но упрямо — не смешиваясь с духами, а прячась в складках бархатных штор у окна. Дорогой табак. Не просто хороший, а роскошный. С глубокими, тёплыми нотами… ванили? Или старого кедра? Что-то пряное, сладковатое, мужское.

Кто-то курил здесь.

В дамском будуаре.

Это было больше чем неуважение. Это было заявление. Человек чувствовал себя здесь достаточно спокойно, чтобы закурить. Или был так взвинчен, что нуждался в сигарете.

Элеонора присела на корточки, её глаза, привыкшие искать то, что не должно быть на месте, сканировали пол. Паркет блестел, пыли не было и следа. Но в узкой щели между тёмным деревом половиц и позолоченной ножкой туалетного столика что-то блеснуло.

Золотая искорка.

Она осторожно подцепила находку ногтем. Тяжёлая, холодная запонка. Качественная работа — не штамповка, а ручная гравировка. Она поднесла её к свету, падающему из окна.

Инициалы: A.T.

У Элеоноры ёкнуло под ложечкой — то самое чувство, когда паззл щёлкая встаёт на место. Она почти увидела, как кто-то теряет запонку в спешке, наклоняясь над сейфом.

Прямая улика. Физическая, осязаемая.

Она торжествующе завернула её в носовой платок и сунула в самый глубокий карман. Теперь — сейф.Картина отъехала в сторону без единого звука — петли были смазаны идеально. За ней скрывалась стальная дверца с массивным кодовым замком. Четыре цифры.

Элеонора не стала его трогать. Вместо этого она пристально вгляделась в латунные кнопки с цифрами. Солнечный свет падал на них под углом, и она заметила то, что искала: микроскопические потёртости, лёгкий налёт от пальцев на четырёх кнопках: 2, 5, 7, 9.

Код из четырёх цифр. Возможных комбинаций… двадцать четыре. Для терпеливого человека, или для того, кто знает порядок…

Она уже собиралась достать блокнот, когда за спиной раздался голос. Негромкий, но такой ледяной и властный, что по спине у Элеоноры пробежали мурашки.

— Эй. Ты.

Элеонора вздрогнула так естественно, как только могла. Она развернулась не резко, а с видом овечки, застигнутой на месте преступления.

В дверях, заслонив собой свет, стояла экономка. Высокая, худая, в чёрном платье, которое, казалось, впитало в себя всю радость мира и переварило её в прах. Лицо — высеченное из гранита вечного неодобрения. Миссис Холбрук.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она. Это не был вопрос. Это был приговор, вынесенный до начала суда.

Играй глупую, Элеонора. Очень, очень глупую.

— Я… пыль смахиваю, мэм! — пискнула Элеонора, хватая первую попавшуюся вещь — пушистую розовую муфту леди Хартфорд. Она начала яростно хлопать ею по воздуху. — Видите? Пыль! Она повсюду!

Миссис Холбрук не моргнула. Её взгляд, холодный и плоский, как поверхность стола после двадцати лет полировки, медленно прополз по Элеоноре: от чепца, съехавшего на одно ухо, до слишком чистых для горничной рук.

— Будуар леди Хартфорд убирается в среду утром. Синим бархатным веничком. Специально обученной горничной. Тобой — не убирается. Никогда.

Каждое слово падало, как камень в пустой колодец.

— А… а сегодня особый день! — залепетала Элеонора. — Мне сказали… там паук! Огромный! Мисс Клариса боится!

— Ложь. Мисс Клариса боится только двух вещей: что платье будет не того синего цвета и что жених опоздает. Пауков она давит собственной туфелькой. — Экономка сделала шаг вперёд. Её ключи звякнули — коротко и зловеще. — Ты новенькая. Элли. Так?

— Так, мэм! Первый день! Всё путаю!

— Это видно. Ты неправильно стоишь. Не в той части комнаты. И дышишь слишком громко для будуара. — Миссис Холбрук окинула взглядом комнату, будто ища следы вандализма. — Положи муфту. Туда, откуда взяла. Ровно. Шерстью вверх.

Элеонора, чувствуя себя полной идиоткой, бережно уложила муфту на кресло, стараясь придать ей максимально естественный вид.

— А теперь объясни, зачем ты пялилась на сейф.

Ледяная волна пробежала по спине Элеоноры. Чёрт. Она видела.

— Я… любуюсь картиной! — выдохнула она, указывая на пасторальный пейзаж с овцами. — Очень… реалистичные овечки. Прямо как живые.

На лице миссис Холбрук впервые появилось что-то, кроме гранита. Легчайшая, едва уловимая тень презрительного недоумения, будто она только что услышала, что земля плоская.

— Овечки. — Она произнесла это слово так, словно это было неприличное ругательство. — Вставай. Иди за мной. Твоё усердие, пусть и направленное в полную ерунду, можно использовать с пользой.

— Куда, мэм? — спросила Элеонора с наигранной надеждой.

— В кладовую. И приведи в порядок головной убор, ты похожа на то, что кошка протащила под забором.

С этими словами миссис Холбрук развернулась и вышла в коридор, ясно давая понять, что за ней нужно следовать. Элеонора покорно поплелась следом.

Шаги экономки были беззвучными, а её собственные грубые башмаки громко стучали по паркету, будто выбивая барабанную дробь позора.

Они спустились по чёрной лестнице в полуподвал, где пахло мыльной стружкой, свежим хлебом и сыростью. Экономка остановилась у открытой двери в узкую, заставленную полками кладовку.

— Внутри. На нижней полке слева. Двадцать семь ситечек. Засорены лепестками и ленью. Прочистишь. Пальцами. Пока не заблестят как солнце в день Страшного Суда. Без перчаток. Чтобы запомнила разницу между работой и бесцельным слонянием по покоям.

Элеонора заглянула в полумрак кладовки. На указанной полке тускло поблескивала груда мелкого серебра.

— Я вернусь через полчаса. Если хотя бы на одном останется пятно — отправишься чистить решётки в каминах. С той же щёткой, что и сапоги.

С этими словами миссис Холбрук развернулась и удалилась, её чёрный силуэт растворился в темноте коридора. Её шаги затихли не сразу, а словно намеренно долго звучали где-то рядом, намекая: я всё слышу.

Элеонора зашла в кладовку, взяла в руки первое попавшееся ситечко. Оно было липким от засахаренного чайного настоя и туго забито сморщенными коричневыми лепестками.В голове уже строились планы. Запонка — это хорошо. Но ей нужно было больше. Нужен был свидетель. Кто-то, кто видел её владельца в ту ночь. Или, что ещё лучше, видел что-то ещё.

«Через полчаса... У меня есть полчаса, чтобы найти Мэри, дополнить детали и улизнуть», — соображала она, с отвращением ковыряя в мелких дырочках. Через пять минут её пальцы онемели, а в кладовке стало душно. Шагов давно не было слышно.

Она осторожно высунула голову в коридор. Пусто. Тихо. Где-то вдалеке стучали поварёшки.

Скинув ненавистный чепец и сунув его за пазуху (пусть хоть там приносит пользу), Элеонора крадучись двинулась на звук — к кухне, к Мэри, к свободе и настоящему расследованию. Серебряные ситечки могли и подождать. У них, в отличие от вора, было алиби на весь XIX век.

На кухне пахло жареным луком и тревогой. Мэри, с ножом в одной руке и обречённо чистящая картофель в другой, выглядела так, словно ждала появления шерифа с ордером на арест.

— Элли! — прошептала она, бросив картофелину в чашку. — Ты жива! Миссис Холбрук только что была здесь, спрашивала о «новенькой с глазами мыши, которая шляется не там, где надо».

— Мышь? — Элеонора плюхнулась на табурет, скинув душащий чепец. — Лестно. Я думала, она сравнит меня с тараканом. Да, я её встретила. На полпути к славе и каторге.

— Ты что-нибудь нашла? — Мэри наклонилась ближе, забыв о картошке.

Элеонора вытащила блокнот. Запонка A.T. лежала в кармане, но показывать её было опасно даже Мэри.

— Возможно. Мэри, мне нужно поговорить с мисс Кларисой. Сейчас же.

Мэри замерла, нож застыл в воздухе.

— С мисс Кларисой? Дитя, ты с ума сошла? Если миссис Холбрук…

— Она меня не узнает. Она видела не лицо, а униформу и испуг. Для неё я — просто фон. А сейчас буду просто другой служанкой. — Элеонора схватила подругу за руку. — Мэри, Клариса была на балу. Она — живой, дышащий источник сплетен, и она мне нужна. Пять минут. Как если бы я принесла чай.

Мэри закрыла глаза, как человек, принимающий роковое решение.

— Боже, помилуй мою душу и мою должность. Ладно. Она в утренней комнате. Пишет письма. Я проведу тебя, но если что — я тебя не знаю.

Через две минуты Элеонора, снова в чепце и с подносом, на котором дрожали две изящные фарфоровые чашки, шла по ковровой дорожке парадной лестницы. Утренняя комната оказалась светлой, залитой ноябрьским солнцем, пахнущей пыльцой, воском и ленью.

Мисс Клариса Хартфорд сидела у окна, склонившись над письменным столом. Она была живой иллюстрацией к понятию «невинность»: золотистые локоны, голубые глаза, платье цвета небесной лазури. На её лице было выражение предельной сосредоточенности, какое бывает у детей, пытающихся решить, какую конфету съесть первой.

Прекрасно. Она идеальна.

— Мэри! — Клариса отложила перо, и лицо её осветилось любопытством, а не раздражением. — Что это?

— Чай, мисс. И... это Элли, новая горничная. Она хотела лично представиться, — Мэри толкнула Элеонору вперёд.

Клариса оценивающе оглядела её.

— Новая? Ты выглядишь... очень серьёзной для горничной.

Потому что я не горничная, а детектив, временно заточённый в тюрьму из чепцов и фартуков — подумала Элеонора, но вслух сказала, опустив глаза:

— Просто стараюсь, мисс. После... предыдущего места. Там были неприятности.

— Неприятности? — Клариса придвинулась, и в её глазах зажглись знакомые Элеоноре огоньки — огоньки обожателя дешёвых романов. — Какие?

— О, вы не хотите знать, мисс. Это скучно. Просто... мужчины, — Элеонора сделала паузу, дав слову повиснуть в воздухе, полном намёков.

— О! — Клариса ахнула, прикрыв рот рукой. — Они все чудовища! Тебе не нужно ничего рассказывать, бедняжка. Я понимаю.

Блестяще. Она уже додумала всё сама.

— Вы очень добры, мисс. Поэтому я и хочу работать здесь особенно хорошо. И... — Элеонора понизила голос до доверительного шёпота, — я слышала на кухне ужасные слухи. Про кражу в ночь вашего бала. Это правда?

Лицо Кларисы мгновенно преобразилось. Скука исчезла, уступив место волнению от причастности к настоящему скандалу.

— Правда? Это кошмар! Мамино колье, фамильное! Украли прямо из будуара, представь! Прямо в ночь моей помолвки! Теперь все будут вспоминать не мой вальс, а этого мерзкого вора!

Элеонора сделала сочувствующее лицо.

— Какой ужас. И никто ничего не видел?— Ничего! Как призрак! — Клариса вздохнула, но тут же оживилась. — Хотя... некоторые вели себя странно. Например, капитан Арчибальт Торнтон, папин друг. Он нервничал и курил эти отвратительные сигары. Запах стоял даже наверху! Я поднималась поправить причёску — и весь коридор пропах табаком!

А.Т - Арчибальт Торнтон. Вот оно!

— А в семье никто не курит? — спросила Элеонора невинно.

— Боже упаси! Мама ненавидит это. А папа бросил сто лет назад. — Клариса поморщилась. — И потом, капитан Торнтон всё время о чём-то шептался с кем-то в углу. Оба такие мрачные, я лишь уловила что-то… про деньги. Скучно.

Деловые вопросы? Возможно. Или обсуждение того, как вернуть долг, который невозможно выплатить.

— А кроме капитана? — настаивала Элеонора. — Может, кто-то ещё... бродил где не надо?

Клариса задумалась, покусывая кончик пера.

— Ну... была ещё леди Беатрис Фэйрфакс. Дебютантка в этом сезоне. Очень тихая, всё время жалась к стенам, будто боялась, что её заметят. А потом, ближе к полуночи, я её вообще потеряла из виду. Исчезла, как будто её и не было. Странно, правда?

Очень странно. Элеонора мысленно добавила новое имя в список.

— Может, ей стало плохо?

— Возможно, — Клариса пожала плечами, явно теряя интерес к леди Беатрис. — Но больше никто.

Информация лилась рекой. Элеонора едва успевала мысленно всё катологировать: Торнтон и его сигары, таинственное исчезновение леди Беатрис.

— Вы оказали мне огромную помощь, мисс, — Элеонора присела в реверанс. — Теперь я буду знать, где не стоит убираться лишний раз, чтобы не наткнуться на... неприятные запахи.

— О, не стоит благодарности! — Клариса снова взялась за перо, её миссия по распространению сплетен была выполнена. — Ты милая. Надеюсь, у тебя тут всё сложится.

За дверью, в безопасной тишине коридора, Мэри выдохнула.

— Ну?

— Ещё лучше, чем я надеялась, — Элеонора улыбнулась, чувствуя, как в голове складывается мозаика. — Мэри, ты — ангел. Но теперь мне надо исчезнуть, пока твоя экономка не решила устроить перекличку.

На кухне, пока она сбрасывала ненавистную униформу и натягивала своё скромное шерстяное платье, Мэри не отходила от неё.

— Будь осторожна, Элли. Ты играешь с огнём. Если этот вор — капитан... это опасно.

— Я знаю. Поэтому мне и нужно двигаться быстрее всех, — Элеонора обняла подругу. — Спасибо. Я тебе век обязана.

Последнее, что она увидела, выскальзывая через чёрный ход во влажный переулок, — это испуганное, но преданное лицо Мэри в крошечном окошке кухни.

Она сделала шаг на солнечный свет, поправила шляпку и...

Замерла.

У парадного подъезда, сверкая лакированными боками, остановился экипаж. Чёрный, элегантный, с едва заметным фамильным гербом на дверце.

Из него вышли двое мужчин.

Первый — Доминик Блэквуд. Он выпрямился на тротуаре с отточенной, почти военной чёткостью, поправил безупречные манжеты и холодным взглядом окинул фасад особняка, будто составлял план штурма.

Второй — Себастьян. Он что-то говорил, улыбаясь, легко опираясь на трость. Даже на расстоянии в нём чувствовалась та самая небрежная грация, которая так раздражала и притягивала одновременно.

Братья. Они здесь. И они опаздывают.

Элеонора отшатнулась в тень арки чёрного хода, прижавшись спиной к прохладному кирпичу. Сердце забилось не от страха, а от дикого, запретного торжества.

Я была первой.

С этой приятной мыслью она повернулась и зашагала прочь, сжимая в кармане свёрток с запонкой. Улика была на её стороне. Время — тоже. На её губах играла дерзкая улыбка.

Она уже почти достигла калитки, ведущей на улицу, когда её взгляд упал на старое раскидистое дерево. Оно росло вплотную к стене особняка, и одна из его мощных, узловатых ветвей тянулась прямо к окнам второго этажа.

Элеонора остановилась.

Стоп. Окна второго этажа. Будуар.

Она мысленно прикинула траекторию. Да, ветка проходила как раз под тем самым окном, из которого она смотрела час назад. До неё можно было дотянуться, ухватиться. Для ловкого человека — не проблема.

Значит, не обязательно было идти через дом. Можно было подняться снаружи. Как призрак. Или как человек с военной выправкой.

Любопытство, острое и неотступное, заставило её свернуть с тропинки и подойти к самому стволу. Земля под деревом была утоптана, покрыта прошлогодней листвой и тенью. Она обошла дерево, изучая кору на предмет следов обуви, зацепок.

И тут, в густой тени у самых корней, куда не попадало солнце, что-то белело. Не лист, не камень. Она наклонилась, раздвинула влажные, прелые листья.

Окурок.

Толстый, аккуратно срезанный, из плотной, качественной бумаги. Он лежал здесь, судя по виду, не одну неделю — поблёкший, подмокший, но не рассыпавшийся. Дорогой табак. Элеонора осторожно, через платок, подняла его и поднесла к носу.

Запах был едва уловим, забитый сыростью земли, но он был. Тот самый: глубокий, тёплый, со странными сладковатыми нотами. Ванили? Или дорогого дерева? Она не была знатоком сигар, но этот запах запомнила — он въелся в бархат штор в будуаре.

Он курил здесь. Прямо под окном. Перед тем как полезть? Или после, спустившись? Нервничал?

Это меняло всё. Это подтверждало её догадку. Вор пришёл снаружи. Он не был призраком. Он был человеком, который курил дорогие сигары, обладал силой и ловкостью, чтобы залезть на дерево, и терял запонки в спешке.

Капитан Торнтон. Военный. Ловкий. Курил дорогие сигары.