Кэтрин не спала третью ночь.Книга лежала на столе — закрытая, но тёплая. Иногда ей казалось, что страницы слабо светятся — тусклым, болотным огнём. Но стоило взглянуть прямо — свет гас.
Ворон сидел на спинке стула и не сводил с неё глаз.
— Ты знаешь, что мне делать? — спросила она шёпотом.
Птица моргнула. Медленно, как будто хотела сказать: «ты уже знаешь».
Элис спала. Её дыхание было ровным, детским. Беззащитным. Она ещё не знала, что дом, который они называют своим, по закону больше им не принадлежит. Что Сайлас Грей вернётся. И что вернётся он не с пустыми руками.
Она не знала, что Кэтрин выходит на крыльцо каждую ночь и смотрит на холм.
Этой ночью ветер молчал. Луна висела низко — тяжело, почти касаясь верхушек деревьев. Вороны в ветвях не спали. Но не кричали.
Холм молчал.
Кэтрин постояла, потом вернулась в дом, села за стол и открыла книгу.
Знаки не шевелились.
Они просто ждали. Или — смотрели.
Она провела пальцем по странице. Кожа под пальцем потеплела, и в этом тепле не было ничего от живого. Словно книга пробовала её на вкус.
— Я не понимаю тебя, — прошептала она. — Говори.
Тишина.
— Моя мать отдала тебя мне. Значит, я должна это читать. Я должна знать.
Ничего.
Кэтрин закрыла глаза. Внутри, под рёбрами, зашевелилось что-то липкое и тёплое. Не страх. Не гнев. То, что мать называла «даром» — и от чего крестились соседи.
Она открыла книгу снова.
И вдруг — знаки ожили.
Они не шевелились, как раньше. Они — плыли. Строка за строкой, страница за страницей. Слова не складывались в буквы, но Кэтрин поняла. Поняла не умом — телом.
«Ты — не первая. Ты — не последняя. Но ты — та, кто выберет».
Она прочитала это — и замерла.
— Что я должна выбрать?
Тишина взорвалась криком вороны за окном. Птица билась о стекло, царапала клювом, требовала впустить.
Кэтрин впустила.
Ворон залетел в комнату, уселся на раскрытую книгу и уставился на неё. В его глазах горел тот же холодный свет, что Кэтрин видела на холме.
— Ты знаешь, — прошептала она.
Птица каркнула.
Кэтрин вышла на крыльцо. Ветер ударил в лицо — тёплый, не по осеннему. Луна затянулась тучей. Но на холме горел огонь.
Не костёр. Не свеча. Не молния. А ровный, холодный свет, будди кто-то смотрел на неё оттуда. Или — она сама смотрела на себя со стороны.
Ворон каркнул. Один раз. Громко.
Кэтрин поняла: завтра что-то случится.
И она знала — что. Она не знала лица, но знала: придёт человек, который захочет забрать её землю, её дом. Придёт не случайно.
Она вернулась в комнату, села на лежанку и впервые за три дня позволила себе заплакать.
Не от страха. От понимания: мать готовила её не к жизни. Мать готовила её к войне.
Кэтрин проснулась не от света, а от звука: топот копыт, скрип колёс, мужские голоса.
Она подошла к окну. Тяжёлая карета с гербом на дверце стояла у самого забора. Два крепких мужчины распрягали лошадей. Третий, в дорогом плаще, поправлял перевязь меча.
Кэтрин накинула шаль и села на лавку. Рядом спала Элис. Ворон молчал.
Через минуту раздался стук. Громкий, уверенный.
— Открыто, — сказала Кэтрин, не вставая.
Дверь отворилась. На пороге стоял человек, которого она видела,и сразу узнала.
Сайлас Грей. Управляющий лорда Норвуда. Тот, кто приходил неделю назад, но теперь вернулся не один — со свитой. И не с вопросом, а с приказом.
Он был высок, сутуловат, с жёстким лицом, изрезанным мелкими морщинами. Глаза — светлые, почти прозрачные, как у рыбы, но холодные. Живое в них было только одно — расчёт. На безымянном пальце — серебряный перстень с печаткой. На плече — плащ с меховой оторочкой.
— Кэтрин, — сказал он, не спрашивая.
— Вы уже знаете, — ответила она, тоже без вопроса.
— Знаю, — он вошёл, не дожидаясь приглашения. Остановился у порога, огляделся. — Я пришёл с ответом.
— Я вас не спрашивала.
— Лорд Норвуд спрашивал. Он дал вам время на раздумья. Вы не ответили. Теперь он ответил за вас.
Кэтрин молчала. Только пальцы сжали край шали.
Он шагнул глубже в комнату, достал из-за пазухи плотный лист пергамента с красной восковой печатью. Герб лорда — два скрещённых меча и ветвь дуба.
— Приказ о выселении, — он положил бумагу на стол. — Подписан. Заверен. Вы должны покинуть эту землю в течение трёх дней.
— Это земля моей матери, — медленно произнесла Кэтрин. — Моя. Моей сестры.
— Была, — он не повысил голос. — Теперь — собственность лорда.
— Я не подписывала.
— Вашей подписи никто не ждал. Лорд Норвуд действует по праву закона.
— Какого закона? — выдохнула Кэтрин. — Мы жили здесь ещё до того, как его дед получил свои земли.
— А вы, я вижу, языки умеете чесать. — Он усмехнулся. — Это не рынок. У вас три дня. Если не уйдёте добровольно, выведут силой.
— Выведете?
— Если придётся. Я не хочу, чтобы это выглядело жестоко. Но у меня приказ.
— Вы не знаете, что такое жестокость, — сказала Кэтрин. Голос не дрогнул.
Сайлас Грей посмотрел на неё внимательнее. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение, но тут же пропало.
— Эта земля ваша? — спросил он вдруг.
— Моя.
— А что, если я скажу, что это не совсем так? Твоя мать... была травницей? Или кем-то ещё?
— Она была моей матерью, — сказала Кэтрин. — Всё.
— Хорошо, — он кивнул. — Тогда, может, ты знаешь, что твои соседи говорят о вашем доме? О том, что по ночам в окнах горит странный свет? О птицах, которые кружат над башней утром?
— Это всё выдумки, — Кэтрин не отвела взгляда.
— Возможно, — он развернулся к выходу. — Но лорд Норвуд не любит выдумок. Он любит тишину и порядок. Если ваш дом связан с колдовством, его снесут, а вас отправят в суд. Это я говорю не как управляющий — как человек, который видел, что бывает с такими, как ты.
Кэтрин ничего не сказала. Только сжала край стола.
— Уходите, — выдохнула она.
Он кивнул и вышел.
Когда дверь закрылась, Элис села на лежанке, протирая глаза.
— Кто это был? — спросила она спросонья.
— Плохой человек, — ответила Кэтрин.
— Он сделает нам плохо?
— Попробует.
Элис помолчала. Потом спросила:
— Мама говорила, что я должна слушаться тебя. Ты сама знаешь, что делать?
Кэтрин посмотрела на книгу. Та лежала на столе, холодная и неподвижная. Но стоило дотронуться до переплёта — пальцы потеплели.
Не от тепла, а от чего-то другого. От тихого, настойчивого: «Ты можешь».
— Знаю, — ответила Кэтрин.
— А что ты сделаешь? — спросила Элис шёпотом.
Кэтрин взяла книгу в руки, открыла первую страницу. Знаки не шевелились, но она уже поняла: они ждут. Ждут, когда она перестанет бояться.
— Я что-то сделаю, — сказала она. — Чтобы он не вернулся.
Ворон каркнул. За окном удалялась карета.
Они уехали. Карета скрылась за холмом, лошади устало перебирали копытами, и тишина вернулась.
Не та тишина, что была раньше. Не живая, не добрая, не та, в которой поют птицы и ветер играет с травами. Другая. Тяжёлая. Как будто воздух стал гуще, как будто сама земля под домом ждала — не выдыхала.
Кэтрин сидела у стола, не зажигая свечи. В комнате серел сумрак. Элис уснула. Ворон улетел. Книга лежала перед ней — закрытая, тёплая.
Она боялась её открыть.
Не потому, что не знала знаков, а потому, что чувствовала — за этой обложкой больше не слова. Больше не буквы. За ней — дыхание. Чьё-то чужое, древнее, слишком близкое.
Но страх быть выселенной, страх потерять дом, землю, память о матери — он оказался сильнее.
— Я открою, — прошептала Кэтрин в пустоту.
Тишина не ответила.
Она провела пальцами по переплёту. Кожа под пальцами была холодной, а потом — тёплой. А потом — горячей, почти обжигающей, но Кэтрин не отдёрнула руку. Она смотрела, как пальцы сами, без её воли, переворачивают страницу.
Книга открылась и знаки зашевелились.Не как в прошлый раз — медленно и лениво. Они закрутились, побежали, сплелись в узлы, разорвались снова. Чёрные чернила текли, как вода. Страницы больше не были сухими — они блестели, будто их намочили.
Кэтрин почувствовала запах старого подвала. Сырость. Гниль. Мёд.И холод.Такой холод, что она закуталась в шаль, но зубы всё равно начали стучать. Не от погоды. От того, что книга открылась не перед ней — а вокруг неё. Будто страницы вырвались из переплёта и обступили со всех сторон.Она закрыла глаза.И увидела.
Холм. Не тот, что за окном, а такой, каким он был сотни лет назад. Лес кругом, люди в звериных шкурах, огонь посреди круга из камней. И небо — чёрное, без звёзд.
Один человек стоял у костра. Женщина. Такая же, как она. Та же осанка, те же длинные волосы. Но не Кэтрин. Другая.
— Ты пришла, — сказала женщина, глядя ей в глаза. Голос не извне, а изнутри головы. — Я ждала.
— Кто ты? — спросила Кэтрин, но слова вышли не звуком — мыслью.
— Ты это знаешь, — ответила женщина. — Я — та, кто была. Ты — та, кто будет.
Она протянула руку. На её пальцах запеклась кровь.
— Прикоснись. И ты узнаешь, как защитить свой дом.
Кэтрин хотела отдернуть руку, но не смогла. Не потому, что её держали. Потому, что внутри — под рёбрами, где обычно болит от страха, — загорелось что-то твёрдое и жаркое. Как уголёк, который не сжечь.
Она коснулась пальцев женщины.Мир взорвался образами. Смерть, костры, молитвы в пустоте, погони. Ведьм жгли, топили, вешали. Она видела их лица — обычные, усталые, не злые. И слышала шёпот: «Не бойся. С тобой не так. С тобой иначе».Кэтрин открыла глаза.
Она сидела на полу, прижавшись спиной к стенке. Книга лежала рядом, закрытая. Холод ушёл. Осталась только тяжесть в груди.
Элис не проснулась. Ворон не вернулся.
Но Кэтрин знала — что-то изменилось.
Она поднесла руку к лицу. На подушечках пальцев запеклась кровь. Не её. Чужая. Старая.И мерцала.Кэтрин прошептала одно слово, которое вдруг поняла без перевода:
— Уйти.
Тень на стене дрогнула. И послушно стекла в угол.
Кэтрин сжала кулак.
Она больше не была просто девушкой без матери.
Она стала той, кто может приказывать тьме.
Кэтрин провела обряд.Она не знала, правильно ли сделала. Не знала, слышал ли её кто-то. Но когда вернулась в дом, на душе стало легче. Как будто камень, который лежал на груди, скатился на пол.
Она легла на лежанку, не раздеваясь. Элис спала. Ворон сидел на спинке стула и не закрывал глаз.
Кэтрин уснула под утро.
Разбудил её крик.
Ворон бился в закрытое окно. Кричал резко, требовал впустить. Кэтрин впустила. Птица залетела, описала круг над её головой и вылетела обратно.
— Что там? — спросила Кэтрин шёпотом.
Ответа не было.
Она накинула плащ, вышла на крыльцо. Туман лежал на земле, холодный, плотный. Луны не было видно.
Ворон сидел на перилах. Смотрел. Потом отлетел на несколько шагов, оглянулся, снова взлетел и приземлился дальше — в сторону леса.
— Ты зовёшь меня? — спросила Кэтрин.
Ворон каркнул один раз. Жёстко. Требовательно.
Кэтрин пошла за ним.
Сначала по тропинке. Потом по мокрой траве. Туман не рассеивался, а сгущался. Шаги почти не звучали — земля глотала звуки.
Ворон летел впереди. Каркал. Коротко, отрывисто. Словно считал шаги.
Лес стал плотнее. Деревья — выше. Ветви — как чьи-то руки, нависающие над головой. Вокруг, в листве, каркали другие вороны. Невидимые. Кэтрин слышала их, но не видела.
Под ногами хрустело. Не сучья. Что-то другое. Или просто сухая земля, которую она не замечала раньше.
Она хотела повернуть назад, но ноги не слушались. Или сердце вело её дальше?
Ворон привёл её в самую чащу.
Туман здесь стал синеватым. Деревья сомкнулись над головой, и луна исчезла совсем. Только тихий треск веток где-то в глубине. И чьё-то дыхание.
Кэтрин поняла: не одна.Ворон сел на сухую ветку и замолчал.Тогда она увидела.
Тень, гору, тушу — неподвижную, но живую. Огромный зверь лежал в подушке из мха, почти сливаясь с землёй.
Не волк, не собака. Его бока были раскрыты, и из ран сочилась чёрная, густая кровь. Пахло от неё не железом — старостью. Гнилью веков.
Кэтрин хотела отступить, но зверь поднял голову.
Жёлтые глаза. Человеческие? Нет — древнее.
— Помоги мне, — сказал он голосом, который шёл не из горла, а прямо в голову.
— Кто ты? — спросила Кэтрин. Голос дрожал, но она не отвела взгляда.
— Тот, кто ждал, — ответил зверь. — Ты можешь исцелить меня.
— Не умею.
— Умеешь. Положи руки.
Она подошла вплотную. Запах ударил в нос — мох, старый камень, холодный пепел.
Она положила ладони на его морду. Закрыла глаза.
И почувствовала.
Каждую рану, каждый сломанный сосуд. Сердце, которое билось слишком медленно. Кровь, которая застаивалась в жилах. Кэтрин не знала, как это делать, но её тело знало.
Тепло пошло из неё. Не её тепло. Чужое. Древнее. Оно слушалось.
Раны затянулись. Кости встали на место. Кровь побежала быстрее.
О проекте
О подписке
Другие проекты