Глава 1.Шопот на закате

Ланкашир, весна 1612 года. Пендл-Хилл накрыт вечерним туманом.

Моя мать говорила, что камни помнят всё.

Они помнят, как язычники приносили жертвы до того, как пришли христиане. Как первые ведьмы шептали свои заклинания в этих холмах. И как потом их сжигали те, кто когда-то молился с ними. Те, кто боялся.

Я не верила ей. Долго не верила. Я думала, что она просто старая женщина, которая слишком много знает о травах и слишком мало — о людях. Я думала, что её шёпот в полночь — это просто привычка. Способ успокоить себя.

Но сегодня — верю.

Она умерла ночью. Её тело — как сухой лист, который ветер унёс и забыл. В комнате пахнет ладаном и мёдом. И тишиной. Мёртвой тишиной.

Я сижу у её постели и сжимаю в руках книгу. Мать отдала её перед смертью. Старый кожаный переплёт, тёмный, почти чёрный. Знаки на обложке — не буквы, не руны. То, что я не умею читать.

Она пахнет землёй. И больше ничем.

— Твоё наследство, — прошептала она. — Твоя сила.

Её голос был уже чужим. Словно она говорила не со мной, а сквозь меня.— Ты услышишь его на закате, — сказала она. — Не бойся. Это не демон. Это холм. Это кровь.Она закрыла глаза. И всё.

Я не плачу. Уже нет. Я плакала вчера, когда поняла, что она уходит. Сегодня внутри только пустота. Холодная, тяжёлая, как камень, что лежит у порога.

Я смотрю на её руки — тонкие, бледные, с чёрными ногтями. Она говорила, что это от трав. Я не верила. Теперь не узнаю.

Книга тяжелеет с каждой минутой. Не физически — я чувствую это внутри. В груди. Там, где раньше было тепло, теперь зияет дыра.

Я жду заката.Я не знаю, что услышу. Но на вершине Пендл-Хилл начинает выть ветер. Я знаю этот звук. Раньше я думала, что это просто ветер. Просто погода. Просто Ланкашир.

ГЛАВА 2. ЧЁРНЫЙ ГОСТЬ

В дверь постучали.

— Я... пришёл помочь.

Она узнала голос. Томас. Сосед. Тот, кто никогда не смотрел в глаза матери. Тот, кто крестился, когда проходил мимо.

— Я не просила, — сказала Кэтрин, не оборачиваясь.

— Знаю. Но так надо. По-людски.

Он вошёл. Остановился у порога. Шапка ходила ходуном в его больших руках.

— Я сделал гроб, — сказал он. — Вчера ночью. В сарае.

— Зачем?

— Так надо. По-людски.

Кэтрин медленно повернулась. Посмотрела на него. Он опустил глаза.

— Спасибо, — сказала она. Голос прозвучал чужо.

Земля чавкала под ногами. Томас бросил лопату.

— Всё, — сказал он. — Готово.

Кэтрин подошла к краю ямы. Заглянула внутрь. Там было темно. Холодно. И тихо.

— Я сама понесу, — сказала она.

— Ты не сможешь.

— Я сказала — сама.

Она взялась за край гроба. Тяжёлый. Кривые доски впивались в пальцы. Она стиснула зубы и потянула. Томас помог. Вдвоём они подняли гроб, отнесли к яме и опустили на дно.

Глухой удар. Кэтрин вздрогнула.

— Надо читать «Отче наш», — сказал Томас.

— Читай, если надо.

— Ты не будешь?

— Она не верила в твоего бога.

Томас перекрестился и отошёл. Кэтрин встала на колени. Взяла горсть земли. Земля была мокрой, холодной, липла к пальцам.

— Спи, мама, — прошептала она.

И бросила землю на крышку гроба.

— Ты долго.

Кэтрин обернулась. В проёме двери стояла Элис. Тонкая, светловолосая, с глазами матери.

— Пришлось копать, — сказала Кэтрин.

— А почему Томас ушёл?

— Испугался.

— Чего?

— Не знаю. Маму, наверное.

— Мама умерла, — сказала Элис. — Чего её бояться?

Кэтрин не ответила. Она вошла в дом, села на лавку, взяла с полки книгу. Старый кожаный переплёт. Тёмный, почти чёрный. Мать никогда не давала её в руки.

— Это мамино, — сказала Элис. — Я видела.

— Она отдала его мне.

— Что там?

— Не знаю. Но я узнаю.

Ночью Кэтрин проснулась от холода.

Она лежала неподвижно и слушала. За окном кто-то был.

— Кто там? — спросила она.

Никто не ответил.

Она встала, и подошла к двери. Открыла.

На пороге лежал ворон. Чёрный, с повреждённым крылом. Он смотрел на неё. Не двигался.

— Ты... откуда? — спросила Кэтрин.

Ворон молчал.

Она наклонилась, взяла его в руки. Перья были холодными, но тело под ними — живым. Птица не вырывалась.

Кэтрин занесла ворона в дом.

— Это кто? — спросила Элис, приподнявшись на лежанке.

— Не знаю. Пришёл.

— Он к тебе.

— Почему ты так думаешь?

— Мама говорила, — сказала Элис. — К ведьме приходят птицы.

Кэтрин посмотрела на ворона. Он смотрел на неё.

— Я не ведьма, — сказала она.

Ворон каркнул. Тихим, хриплым голосом.

Элис улыбнулась.

— Он не верит.

Утром ворон сидел на спинке стула и смотрел, как Кэтрин открывает книгу.

Знаки на страницах шевелились.

— Ты это видишь? — спросила она у ворона.

Птица кивнула.

— Ты понимаешь, что здесь написано?

Ворон спрыгнул на стол, перевернул страницу клювом. Остановился на рисунке. Круг. Свечи. Ворон в центре.

— Это ты? — спросила Кэтрин.

Ворон каркнул.

— Мать говорила, что фамильяр приходит только к тем, кто готов, — сказала Кэтрин.

Ворон сел ей на плечо.

— А если я не готова? — спросила она.

Ворон клюнул её за ухо.

Элис засмеялась.

— Теперь у нас есть ворон, — сказала она.

— У меня, — поправила Кэтрин.

— У нас, — твёрдо сказала Элис. — Мама умерла. Мы теперь всё делим.

Кэтрин закрыла книгу и погладила птицу.

— Хорошо, — сказала она. — У нас.

Ворон каркнул. Громко и радостно.

Кэтрин посмотрела в окно.

Пендл-Хилл молчал. Но она слышала его дыхание. Оно стало ближе.

Оно было внутри.

ГЛАВА 3. ПЕРВЫЙ ШЁПОТ

Три дня после похорон. Утро ворон сидел на спинке стула и смотрел. Его глаза блестели, как два уголька в печной золе. Он не мигал. Кэтрин чувствовала его взгляд даже спиной — тяжёлый, чёрный, живой. Словно птица знала что-то, чего не знала она.

— Ты будешь тут жить? — спросила Кэтрин.

Ворон каркнул. Голос был хриплым, низким — не птичьим. Словно старуха прочищала горло.

— Это значит «да»?

Птица наклонила голову и кивнула.

Элис засмеялась. Её смех звенел, как маленький колокольчик в тихой комнате.

— Он не уйдёт, — сказала она. — Мама говорила, фамильяры не уходят. Они приходят и остаются навсегда.

— Я не ведьма, — повторила Кэтрин, но в голосе уже не было уверенности.

— Он не верит, — спокойно ответила Элис.

Кэтрин взяла книгу. Открыла на первой странице. Переплёт был тёплым — слишком тёплым для старой кожи.

Знаки на страницах шевелились. Не резко, не грубо — медленно, словно чернила дышали. Кэтрин смотрела на них и не понимала, но что-то внутри подсказывало: они говорят с ней. Просто она пока не умеет слушать.

— Что ты видишь? — спросила Элис, подходя ближе. Её тень упала на книгу, и знаки замерли.

— Чернила. Символы. Ничего не понятно.

— А мама понимала.

— Мама долго училась. Много лет. Она не стала ведьмой за три дня.

— И ты научишься, — сказала Элис. — Ты же её дочь. Кровь матери — это тоже книга. Просто её надо научиться открывать.

Кэтрин не ответила. Она смотрела на знаки, и ей казалось, что они ждут. Ждут, когда она перестанет бояться.

Вечером пришёл Томас.

Он стоял на пороге, переминался с ноги на ногу. В руках держал корзину, накрытую тряпицей.

— Вот. Тебе и сестре, — сказал он и протянул корзину.

Кэтрин взяла. Тряпица пахла хлебом и копчёным мясом.

— Спасибо, — сказала она.

Она хотела закрыть дверь, но Томас не уходил. Стоял, смотрел в сторону и мял шапку.

— Ты слышала? — спросил он.

— Что?

— В деревне говорят. Кто-то видел твою мать. На холме. После смерти.

Кэтрин посмотрела ему в глаза. Он не выдержал и опустил взгляд.

— Врут, — сказала она.

— Я передаю, что говорят. Не обижайся.

— Я не обижаюсь.

Томас кивнул, развернулся и ушёл. Его сапоги хлюпали по грязи. Кэтрин закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Что он сказал? — спросила Элис.

— Ничего.

— Я слышала про маму.

— Про маму не врут, — сказала Кэтрин. — Про маму помнят. А остальное — ложь.

Ворон каркнул. Сидел на прежнем месте и смотрел.

Ночью Кэтрин проснулась от шёпота.

Сначала она подумала, что это Элис. Но Элис спала — свернулась клубком у печи, дышала ровно и тихо. Шёпот шёл из книги.

Кэтрин села на лежанке. Потянулась к книге. Переплёт был горячим — обжигающим.

— Ты слышишь? — прошептала она.

Книга молчала.

Ворон соскочил со стула. Подошёл к ней по столу. Остановился напротив. Клюнул её в палец.

— Больно, — сказала Кэтрин.

Ворон каркнул. Тише, чем обычно. Словно говорил: «Слушай». Или: «Замолчи».

И она услышала.

— Дочь моя.

Голос матери. Но не тот, что когда-то пел ей колыбельные. Другой. Глубокий. Как из-под земли.

Кэтрин замерла. Ей стало холодно.

— Мама?

— Я здесь. В книге. В земле. В тебе. Слушай и не перебивай.

Голос был тихим, но внутри он отдавался громом. В ушах зазвенело, в груди заныло.

— Ты должна жить, — говорил голос. — Ты должна защищать. Ты должна помнить, что ты не одна.

— Кто со мной? — спросила Кэтрин.

— Холм. Книга. Птица. И я. Всегда.

— Что я должна делать?

— Ждать.

Кэтрин сжала пальцы. Ногти впились в ладони.

— Чего? — спросила она.

— Того, кто придёт.

— Кто придёт?

— Тот, кто захочет забрать твою землю. Тот, кто не испугается слухов. Тот, кто будет смотреть на тебя не как на проклятую, а как на цель.

Кэтрин почувствовала, как внутри поднимается страх. Тяжёлый, липкий страх, от которого хотелось спрятаться.

— А если я не готова? — спросила она.

Голос засмеялся. Тихо, сухо, как треск старого дерева.

— Готовых не бывает, дочь. Бывают те, кто выживает. Ты — из таких.

Шёпот стих.

Кэтрин сидела неподвижно, сжимая книгу в руках. Переплёт больше не жёг. Он стал просто книгой. Старой, тёмной, холодной.

Ворон смотрел на неё. Глаза блестели в темноте.

Элис спала.

Кэтрин подошла к окну. Ночь была безлунной. Пендл-Хилл чернел на горизонте, как спящий зверь.

И вдруг — ветер. Не тот, что обычно дует с холмов. Другой. Тёплый. И пахло от него мёдом и кровью.

Кэтрин знала: это не ветер. Это холм поёт. И она начинает понимать его песню.

ГЛАВА 4. ЧУЖАК

Неделя после похорон. Утро.

Слухи росли, как сорняки после дождя.

Кэтрин слышала их отовсюду. От соседей, которые внезапно начали здороваться и кланяться — не из уважения, а из страха. От детей, которые швыряли камни в их ворона и кричали «ведьмина тварь», когда думали, что Кэтрин не видит.

Элис плакала, когда камень попал в птицу. Ворон не улетел. Он сидел на заборе и смотрел на обидчиков. Долго. Так долго, что дети разбежались сами. Кто-то из них потом не спал три ночи — говорили, что видел во сне чёрные глаза.

— Они боятся, — сказала Кэтрин.

— Ворона? — спросила Элис.

— Нас-ответила Кэтрин.

— Почему?-спросила Элис

— Потому что мама умерла, а мы остались. Потому что дом стоит. Потому что холм молчит, а они ждут, что он заговорит.

— Он заговорит? — спросила Элис.

— Он уже говорит, — ответила Кэтрин. — Просто не всем слышно.

Через неделю появился он.

Кэтрин сидела на крыльце и перебирала травы. Сушила, раскладывала по мешочкам, шептала названия, как когда-то мать: полынь — от сглаза, зверобой — от порчи, дурман — для снов.

Ворон сидел рядом и молчал. Но Кэтрин чувствовала его внимание — он следил за горизонтом. Ждал.

Она услышала топот копыт раньше, чем увидела всадника. Звук был тяжёлым, мерным. Этот звук не принадлежал случайному путнику. Это был звук власти.

Кэтрин поднялась. Положила нож в карман.

Всадник показался из-за холма. Ехал медленно, но уверенно. Не сворачивал. Не сбавлял шаг. Он знал, куда едет. Знал, к кому.

Кэтрин встала . Ворон перелетел ей на плечо. Сжал когти.

Всадник остановился. Спешился. Кинул поводья на изгородь — так, будто эта изгородь всегда была его. Будто и дом, и земля, и сама Кэтрин уже принадлежали ему.

Он был высоким — выше Томаса. Выше всех, кого она знала. Лицо жёсткое, не морщинистое — выточенное. Такие лица бывают у палачей и судей. У тех, кто привык, что ему подчиняются.

Чёрный плащ, не по погоде. Ботинки с серебряными пряжками. На поясе — не нож, а меч. Короткий, но настоящий.

Кэтрин не отступила.

— Ты Кэтрин? — спросил он.

Голос спокойный, но в нём слышалось: он уже знает ответ.

— Кто спрашивает?

— Сайлас Грей. Управляющий лорда Норвуда.

— Не знаю такого.

— Теперь узнаешь. Эти земли больше не ваши.

— Это земли моей матери, — сказала Кэтрин.

— Были. Теперь — собственность лорда. Всё по закону.

— Я не подписывала.

— Твоей подписи никто и не ждал.

Он посмотрел на неё с высоты своего роста. Не усмехнулся. Не улыбнулся. Смотрел, как смотрят на препятствие — не всерьёз.

— Твой дом, твоя земля, твоя скотина — всё это отныне принадлежит лорду. Тебе время, чтобы собрать вещи.

— А если я не уйду?

— Если не уйдёшь, тебя выведут. Силой.

— По какому праву? — голос Кэтрин дрогнул, но она сжала зубы.

— По праву закона, — сказал Сайлас. — И по праву слуха. Лорд слышал, что твоя мать была не простой травницей. А ты — её дочь. В таких домах не живут. Их сжигают или выселяют. Лорд выбрал выселение. Будь благодарна.

Кэтрин сжала рукоятку ножа. Не вытащила. Но Сайлас заметил. Усмехнулся.

— Не советую. Побереги нож для дичи. В людях он тебе не поможет.

Ворон каркнул. Громко, резко. Словно выругался.

Сайлас посмотрел на птицу.

— И это твой знакомый? — спросил он. — Птица нездешняя. Чернее, чем надо. С такими птицами в деревнях не сидят. Ты знаешь, что говорят?

— Что говорят? — спросила Кэтрин.

— Что у ведьмы есть фамильяр. Что он приходит по ночам и пьёт молоко из груди. Что он шепчет хозяйке заклинания, пока она спит.

— Тебе нечего бояться, — сказала Кэтрин. — Я не ведьма.

— Я не боюсь, — ответил Сайлас. — Лорд тоже.

Он развернулся, взял коня под уздцы.

— Я вернусь. Ты должна быть готова. Если нет — ответишь не перед мной. Перед судом.

Кэтрин смотрела ему вслед. Он уехал быстро. Ветер ударил в спину, и Кэтрин поёжилась.

Элис вышла из дома. Босая, в старом платье матери.

— Что мы будем делать? — спросила она.

— Ждать, — сказала Кэтрин.

Она не знала, чего именно. Но мать говорила: «Тот, кто захочет забрать твою землю». Не деньгами. Не бумагой. Чем-то другим. Чем-то, что боится их дома. Боится их крови. Боится их холма.

Ворон каркнул. Кэтрин взяла книгу. Переплёт был тёплым — слишком тёплым для мёртвой кожи.

Она открыла её. Знаки не шевелились. Они ждали. Ждали, когда она перестанет бояться.

Кэтрин закрыла глаза.

— Холм, — прошептала она.

Ни ветра. Ни звука.

Но глубоко внутри, там, где кончались слова и начиналась тьма, она почувствовала ответ.

Он шёл.