6

… – Ну что, детки мои родные, – схоронив мужа и собрав детей за поминальным столом обратилась Александра к ним, – давайте будем учиться жить без вашего батьки…

– Хорошо хоть дом у нас есть, а то бы по миру пришлось скитаться, – заметила Валентина. – А то ведь у многих казненных красноармейцев и дома эти изверги пожгли, а детей и жен по миру пустили, и как им жить теперь? Да ведь не выживут. Вот звери так звери, чтоб им самим все то же самое пережить!.. – погрозила она кому-то кулаком в сторону окна.

– Ну а за хозяина Ванечка у нас теперь будет, – сказала Александра. – Как ты, Вань, сдюжишь? – спрашивает она сына. – Ты уже мужик взрослый, силенки хоть отбавляй, да и голова у тебя светлая. Давай-ка, бери бразды правления в свои руки, а я уж тебе завсегда помогу. Да и дядя Андрей ваш обещал помогать, так что не пропадем. Выдюжим сообща-то: кто в поле будет пахать, кто за скотиной ходить, а кто к кулакам в найм пойдет, чтобы заработать копеечку. Так потихоньку и подыму вас. Не успеешь оглянуться, как выпорхнете вы из родного дома и разлетитесь кто куда. Первой, думаю, уйдет от нас Мария – у нее уже ведь и жених есть, да и Ванечка наш ненадолго в доме задержится. Чай вон какие взгляды дочка кузнеца нашего на него бросает.

– Да ладно тебе, мам… – застеснялся парень, – я еще погулять хочу…

– Ну не будешь же ты вечно гулять, – возразила Александра. – Не та порода, чтобы без дела сидеть. Я думаю, даже Ленечка наш тоже скоро делом займется. Видели, с какой любовью он наших гусей пасет.

Приведем с ним, бывало, птицу на пруд, так он мне даже пальцем не даст пошевелить. «Ты отдыхай, мамань», – только и скажет; усадит на бережок, а сам за хворостину – и давай гусей на воду сгонять. И ведь слушаются его при этом больше, чем меня.

– Ну ладно, давайте сейчас помолимся да за трапезу поминальную примемся. Пресвятая Троице, помилуй нас, – начала она, и вслед за ней подхватили молитву и дети:

– Господи, очисти грехи наша, Владыко, прости беззакония наша. Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твоего ради. Господи, помилуй!..

– Ну вот и славно, – произнесла мать и, осенив себя крестным знамением, добавила:

– Рабу Божию Сергею преставившемуся – вечная память…

– Вечная память! – повторили дети и принялись за еду.

7

…А в житомирском детском доме Леонид пробыл тогда ровно год. Голод в Поволжье закончился, и детей стали отправлять домой. У кого не было родителей, тех поместили в детские дома, которые находись недалеко от Самары. Так Ленька попал в детский дом на станции Кинель. Он помнит, как они, детдомовцы, мечтали, чтобы кто-то из родных приехал и забрал их отсюда. К каждому шагу за окном прислушивались – а вдруг?..

За кем-то приезжали, но только не за Ленькой. А жизнь в детском доме была не сладкая, хотя и кормили там хорошо. Вот если бы над детворой не издевались старшие ребята – вообще жить можно было. А то били мелюзгу безбожно. А тут еще эта городская шантрапа! Сорвут, бывало, ночью входные двери с петель, ворвутся в дом и давай хозяйничать! И еду отберут у пацанов, и одежонку, а когда и одеяла с собой заберут с матрасами, и попробуй не дай – отлупят так, что мама родная не узнает, а напоследок еще засунут меж пальцев ног вату, намоченную в керосине, и подожгут. Детвора жаловалась воспитателям, но что толку-то? Те тоже бандитов боялись. Знали, коль начнут защищать своих питомцев – и им достанется. Убьют или покалечат, ведь бандиты всегда ходят с ножами…

– Ну что я могу поделать, – однажды заявила Леньке директриса детского дома Софья Викентьевна, когда он пришел к ней в кабинет и прямо с порога заявил, что все они тут, взрослые, – дармоеды, коль не могут навести в детском доме элементарный порядок. При этом директриса так посмотрела на него, будто бы кипятком ошпарила. Он тут же вспомнил, как впервые попал в этот кабинет и, увидев висевший на стене над директорским столом портрет какого-то человека с козлиной бородкой, спросил:

– Это кто, никак художник какой или же барон?

– Сам ты барон! – ответила Софья Викентьевна. – Это наш вождь и учитель товарищ Троцкий!

Ленька фыркнул.

– Тоже мне скажете! Наш вождь и учитель – это товарищ Сталин, так нам в житомирском детском доме говорили. А Троцкий и его сторонники – предатели дела Ленина и Карла Маркса.

Директриса с чувством треснула кулаком по столу.

– Молокосос! – взревела она. – Рано тебе еще судить, кто предатель, а кто нет. Запомни: я не потерплю у себя такого морально испорченного мальчика.

– Ну уж прямо-таки «морально испорченного», – попытался заступиться за Леньку доставивший его в этот кабинет милиционер, но директорша и на него шикнула так, что он умолк, особенно когда она назвалась депутатом губернского Совета рабоче-крестьянских и солдатских депутатов.

Решив, что никто им здесь не поможет, Ленька задумал сбежать из детского дома. Но куда побежишь? И вообще, кому он в этом мире нужен – сирота кураповская?

Но вот однажды среди ночи кто-то ткнул ему кулаком в бок. Проснувшись и протерев глаза, Ленька ахнул от изумления.

– Миха, ты откуда тут взялся?! – воскликнул он, узнав в стоявшем возле его койки мальчишке Мишку Елисеева.

– Откуда, откуда – от верблюда! – отвечает тот с усмешкой. – Вот, решил выдернуть тебя из этой богадельни. Долго наблюдал со стороны, как вы тут живете, и пожалел тебя. А ведь сам вначале хотел устроиться в детском доме. Так и сказал родителям, мол, поеду на казенные харчи, нечего вас объедать. А тут посмотрел – нет, думаю, не мое это. А в Кинеле я познакомился с местной шпаной. Ничего пацаны, я тебе доложу, прыткие, деловые – хочу и тебя с ними познакомить. Как, готов? Только учти: уходить из детского дома нужно с концами.

Ленька был не против – слишком обрыдло все ему в этом детском доме, который больше был похож на тюремные застенки…

– Ну пошли, что ли, – одевшись и засунув в котомку несколько кусков прихваченного накануне из столовой черного хлеба, произнес Ленька. – Пока воспитателей нет, надо сматываться.

– Ты бы прихватил с собой одеяло, – посоветовал ему Мишка, – ведь не на полатях придется ночевать.

– А где? – поинтересовался Ленька.

– Когда в чистом поле, когда на лавочке в парке, ну а коль повезет – в подвале какого-нибудь дома. Да ты не бойся – не пропадем, – поспешил он успокоить друга. – Зато свобода, понимаешь? Сам когда-то говорил мне, что дороже свободы ничего в жизни нет. Вот, мол, и революции ради свободы люди делают. Ладно, пошли, нечего нам здесь с тобой больше делать…

Ленька набрал в легкие воздуха, будто бы собирался нырнуть в морскую пучину, и вдруг заговорил стихами:

 
Цветы мне говорят – прощай,
Головками склоняясь ниже,
Что я навеки не увижу
Ее лицо и отчий край.
 
 
Любимая, ну, что ж! Ну, что ж!
Я видел их и видел землю,
И эту гробовую дрожь
Как ласку новую приемлю.
 
 
И потому, что я постиг
Всю жизнь, пройдя с улыбкой мимо, —
Я говорю на каждый миг,
Что все на свете повторимо.
 

– Хорошие стихи, правда? – закончив читать, произнес Ленька.

– Да ничего, вроде, – соглашается Мишка. – И кто ж их написал – Пушкин?

– Бери выше! – ухмыльнулся Ленька. – Это написал наш деревенский поэт по фамилии Есенин. Серега его имя, как моего покойного отца…

– Сокольников! – вдруг услышал Ленька за своей спиной. – Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не увлекался этим мелкобуржуазным поэтом, а ты, как я посмотрю, жить не можешь без Есенина. Давай-ка прекрати мне тут молодежь разлагать. И где только вы эти стишки берете?.. Вот выведу тебе двойку по поведению в конце года за политическую незрелость, и тогда тебя точно в комсомол не примут. А ведь на следующий год по плану прием в комсомол. Скоро к нам специально в детский дом придет инструктор из горкома комсомола.

«Ну вот, дождались, когда эта выдра придет на работу, – с горечью подумал Ленька, – как вот теперь сбежать в город?»

– А это еще кто такой, – указывает директорша на Мишку.

– Это мой друг, – спешит сообщить Ленька. – Из деревни приехал, чтобы навестить меня…

– Ну, навестил? – спрашивает начальница.

– Ну да! – кивает головой Ленька.

– В таком случае пусть возвращается домой – делать ему больше тут нечего.

– Тогда я его провожу до ворот?..

– Даю тебе пять минут. Проводишь – и назад. – Директорша строго посмотрела на Леньку.

Но Ленька и не думал возвращаться.

– Веди меня к своим пацанам, – когда они с Мишкой оказались за воротами казенного заведения, сказал он ему.

На улице было тепло и уютно. Августовское волжское солнце, раскалив землю, уже спешило скрыться в далекой сизой дымке.

– Ты б рассказал, чем там народ в деревне занимается, а то мы так и не поговорили с тобой по-настоящему, – просил Сокольников.

Мишка как-то странно посмотрел на него.

– Ты, чо ли, забыл, какой месяц на дворе?

– Нет, не забыл.

– Так в поле весь народ, хлеба убирает.

– Ну и как урожай в этом году? – приняв сосредоточенный вид, как это делают в таких случаях взрослые, поинтересовался Ленька.

– Ну, у кого как. У одних – густо, у других – пусто, – ответил товарищ.

– Понятно, – протянул Ленька. – Наверно, как всегда, густо у богатеев?

– Ну у кого ж еще? – усмехнулся Мишка. – Чай, все лето на них кто-то пахал. Одни от сорняков всходы избавляли, другие – скот деревенских гоняли с полей, третьи сейчас день и ночь на лобогрейках рожь с пшеницей валят. А у нашего брата бедняка что? Одни руки да пустой желудок.

– Ну ты-то уж не прибедняйся! – ухмыльнулся Ленька. – Вы ж, Елисеевы, всегда свое возьмете. Чай, тоже на вас все лето работники пахали? Вы ведь с родителями всегда старались жить, как те кулаки, и дружить вы дружили в основном с ними – недаром подкулачниками вас в деревне называли.

– Не были мы никогда кулаками! – обиделся Мишка. – А что дружили с богатеями, так это не зазорно. Коль люди с нами дружат – что нам отказываться?

– Слышь, Мишка, а ты на чем добирался до Кинели, на поезде? – снова интересуется Сокольников.

– Не-а, – машет тот головой. – На машине, вместе с новобранцами, ну, которых в армию забирают. Видно, опять война будет. Только пока непонятно, с кем… Машина сверху была закрыта брезентом. Был жаркий день, душно, дорога извилистая, и некоторым стало плохо… У одной девочки, которая подсела по пути, была с собой большая подушка, и мы лежали на соломенном полу вокруг этой спасительной подушки.