3

Александра вышла в сени, чтобы отпереть дверь в избу и впустить нежданного гостя… Мгновение – и вот уже она млеет от счастья в крепких руках мужа.

– Да будя тебе, медведь! – легонько ойкнув, простонала Александра. – Отпусти! Да и неча в сенях-то толкаться. Пойдем в дом, не то суп остынет.

– Суп? – переспрашивает Сергей. – Это хорошо… Поди, с мясцом еще.

– Куриный, Сереженька, с домашней лапшицей – такой, какой ты любишь. Ты там, на своей войне, поди, соскучился по домашним харчам-то?

– Соскучился, милая, ох как соскучился – и по харчам, и по тебе, и по деткам… Как там они, все ли живы-здоровы?

– Да живехоньки, что с ними станется? Чай, на глазах у меня растут. Так что не беспокойся! Уж как они измаялись, ожидаючи тебя, – пожаловалась жена. – Ну давай, войдем в дом – там все и увидишь сам. Скажи, – вдруг спохватилась Александра, – тебя никто из соседей не видел, когда ты шел домой? А то у нас тут неспокойно. Белочехи повсюду хозяйничают, ну и наше кулачье не отстает, лютует – не приведи господи!

– Да я вроде слежки за собой не заметил, – говорит Сергей. – Разве что Елисеевы меня видели из окна, – вспомнил он вдруг. – Но они-то, я думаю, не должны донести. Чай, всю жизнь бок о бок живем, да и детки наши с их ребятней вместе хороводятся – давно уже будто бы родные стали.

– Ладно, пошли в дом! – снова тащит мужа за рукав Александра.

– Ну, здравствуйте, детки мои дорогие! – перешагнув порог дома и оказавшись в передней, громко произнес Сергей. – Как вы тут без меня? Все ли у вас хорошо?

Первым, выскочив из-за стола, бросился ему навстречу старший, Иван.

– Да все хорошо, батька, все хорошо! – ответил он. – А ты как там воюешь? Скоро ли беляков добьете, а то тут кулаки жизни людям не дают, пора бы и их прижать к ногтю.

– Скоро, сынок, скоро с белыми покончим, – говорит отец. – А там и с кулаками разберемся.

– Знаешь, бать, как они зверствуют тут! Жуть сколько народу погубили! Вот и вчера вытащили из дома, как последнюю собаку, Евстратия Бочарова – и к стенке поставили.

– Неужто расстреляли Евстрашку? – удивился отец. – Первый добряк и балагур ведь был на селе. Как мы теперь без него?..

– Да, бать, расстреляли! А до этого Степана Евсеева перед управой на березе повесили. И только за то, что в Красной Армии служили…

– Ну и мы их жалеть не будем! – пообещал отец.

Следом за Иваном подошли и другие дети, и всех он обнял и обласкал.

– А Ленька-то где у нас, аль дома нет? – пошарив глазами вокруг и не увидев самого младшего отпрыска, спросил Сергей.

– До вчерашнего дня у моих родителей жил, но сегодня утром я привела его домой – будто бы чуяла, что ты придешь, – ответила Александра.

– И где же он? А то я ему тут гостинец принес, вот – кулечек с вишней, на станции в Богатом Умёте купил. Бабка одна продавала, уверяла, что поспела ягодка-то, да уж и пора ей спеть, чай, август на носу… Ну так где наш пацан?

– Да где ж ему быть – в своей зыбке, конечно. Носился-носился по дому и притомился вконец. Там, – указала она взгдядом на смежную комнату, где была их с Сергеем спальня.

Сергей отодвинул занавеску и вошел. Завидев зыбку, наклонился над ней и провел своей шершавой ладонью по Ленькиным волосам.

– Ну, здравствуй, сыночек мой дорогой. Да ты спи, спи, не обращай на меня внимания, – заметив, что тот открыл глаза, произнес он. – Я ведь только взглянуть на тебя зашел.

Но разве Ленька будет валяться в постели, когда рядом с ним родной батька, по которому он давно уже скучает.

– Батенька, родненький, – бросился он к отцу на шею. – Ты когда приехал? А саблю привез с собой? Нет? А я так хотел подержать ее в руках.

– Еще подержишь, сынок, – прослезившись от такой теплой встречи с сыном, сказал Сергей. В этот момент где-то за стеной раздался знакомый бас: «Александра! Да где ж Серега-то? Куда ты его спрятала?»

– Да никуда я его не прятала – в спаленке он нашей, с сыночком, с Ленечкой разговаривает.

– Бежать ему надо! Бежать! – неожиданно услышал Сергей. – При этом срочно! Ваши соседи Елисеевы, чтоб им шкворень в одно место вставили, донесли, дьяволы, на него. Я как раз в сельской управе бумаги кой-какие выправлял, когда они пожаловали. Только зашли и сразу с порога: «Сергей Сокольников, падла, домой прибыл!» Тут же кулачье наше затопало ногами. «Ловить надо – и к стенке», – орут. А потом выскакивают из конторы – и на коней. Я вижу такое дело – тут же к вам побежал. В общем, хватит лясы точить – надо торопиться, не то беда случится. Серега! Хватит сюсюкаться, не до этого сейчас – каждая минута дорога. Давай, вылезай из закутка!..

– Батька, ты что, уже уходишь? – заметив, как заметался по комнате отец, спросил Алешка.

– Приходится, сынок, – говорит отец. – Ты же слышал, что дядька Андрей сказал…

Конечно же, Ленька все слышал и до смерти перепугался за отца. Сразу вспомнил, как намедни дядька Илья Федосов, один из самых злющих здешних кулаков, приставал к нему с расспросами: давно ли, мол, отец появлялся дома и где он сейчас находится. Страшный этот дядька Илья. Смотрит на тебя своими волчьими глазами и будто бы пронизывает насквозь. Конечно же, Ленька и не думал ему что-то рассказывать, да и рассказывать было нечего – отца-то они всей семьей почитай уже полгода не видели.

Отец обнял напоследок Леньку, сунул ему в руки кулек с ягодками, которые тот потом всю жизнь вспоминал, потому как это был последний отцовский подарок. Вспоминал он потом и то, как они, бывало, отужинав, зимой всей семьей садились подле дышащий жаром печки; отец брал в руки балалайку и, легонько брынькая на ней, начинал запевать своим хорошо поставленным голосом:

 
Трансвааль, Трансвааль, страна моя,
Горишь ты вся в огне!
Тоскую я по родине,
По дальней стороне.
 

После этого вступали хором уже все члены семьи:

 
Сынов всех девять у меня,
Троих уж нет в живых,
А за свободу борются
Шесть юных остальных.
 
 
А старший сын – старик седой
Убит был на войне:
Он без молитвы, без креста
Зарыт в чужой земле.
 
 
А младший сын – тринадцать лет —
Просился на войну,
Но я сказал, что нет, нет, нет —
Малютку не возьму.
 
 
«Отец, отец, возьми меня
С собою на войну —
Я жертвую за родину
Младую жизнь свою».
 
 
Я выслушал его слова,
Обнял, поцеловал
И в тот же день, и в тот же час
На поле брани взял.
 
 
Однажды при сражении
Отбит был наш обоз,
Малютка на позицию
Ползком патрон принес.
 

– Бать, а что такое Трансвааль? – однажды спросил Ленька отца. Ему нравилась песня, и он очень жалел молодых пацанов, которые в борьбе за свободу своей родины готовы были отдать жизни.

– Страна какая-то далекая, – отвечает тот. – Но ты лучше к деду своему Петру обратись – он у нас самый знающий, ты ж видел, сколько у него книг – больше, чем звезд на небе.

Ленька тогда не знал, что песня про Трансвааль – страну, где шла Англо-бурская война, была написана на слова какой-то русской барышни-поэтессы. А мелодия появилась под влиянием народной песни «Среди долины ровныя». Песня пользовалась в России популярностью и после Англо-бурской войны, ставшей важным событием начала двадцатого века, особенно во время Первой мировой и Гражданской войн.

4

…Наскоро простившись с женой и детьми, Сергей бросился на железнодорожную станцию, что находилась в селе Богатом, благо всего-то и нужно было на гору подняться.

– Когда теперь ждать-то тебя? – поцеловав мужа в небритую щеку, спросила его Александра.

– Уж и не знаю, – ответил Сергей. – Теперь, видно, только когда беляков добьем. Вы тут не скучайте без меня, да и особо не бойтесь за мою жизнь. Ничего со мной не случится. У нас там такая сила! Видя это, беляки без оглядки от нас бегут. Так и будут бежать, пока мы сами не остановимся. Да разве с нашим начдивом остановишься? Когда он знает только одно слово: «Вперед!» Вот мы и жмем. Чапай впереди, а мы за ним. Но ему легче – с ним баба его всегда. Ночь на сеновале с ней проваляется, а утром бодр, как тот сельский петух, и готов дальше воевать. Другие бы тоже так жить хотели – не дозволяет. Неча, говорит, генеральские замашки перенимать. Но самого не трожь. Посадит свое семейство на телегу – и везет через всю заволжскую степь да по уральским ухабинам. А мы только облизываемся, глядя на то, как он бабу свою где-нибудь на привале тискает, не обращая на нас никакого внимания…

…Добравшись до станции, Сергей спросил у дежурного, когда пойдет поезд на Самару. А ему: «Да ты что, свихнулся, дядя? В Самаре белочехи. Нельзя туда»…

Вскоре подошел поезд, который направлялся в противоположную от Самары сторону – на Кинель. На него-то и сел красноармеец. Конечно, в Самару было бы лучше, город это большой – можно легко затеряться в толпе, но выбора не было. Куда б ни бежать – лишь бы в руки врагов не попасться. А тут к станции подлетают лихие ребята на откормленных жеребцах. Был здесь такой-то? – спрашивают. Был, а сейчас едет в строну Марычевки. Позвонили на станцию. Дескать, задержите поезд, ибо там находится бандит. Поезд задержали. Жеребцам не составило труда пробежать семь верст – и вот уже Сергей в руках разъяренных кулаков. Попытался было сопротивляться, но его тут же жестоко избили.

Окровавленного, теряющего сознание привезли его в Кураповку. Собрали народ на площади подле управы и стали прилюдно избивать. Били все кому ни лень. Били ногами, били палками, железными прутьями. При этом кулаки руки свои не марали – этим занимались подкулачники, так сказать, кулацкие «шестерки». Единственный, кто заступился тогда за Сергея, – его свояк Кирилл.

Был такой у них Митя-орденоносец – орден Красного Знамени имел. Так тот тоже бил. То ли в самом деле переметнулся к богатеям, то ли боялся их и пытался таким образом замолить перед ними свои грехи.

Жестоко тогда избили Сергея, думали, помрет, а он назло своим врагам продолжал дышать. Тогда его затащили на церковную колокольню и сбросили оттуда вниз. Но и после этого у него не остановилось сердце. И тогда его просто пристрелили…

Все это видели дети Сергея, которые выли в голос и просили мужиков не убивать отца. Громче всех кричал Ленька:

– Тятенька, тебе больно? Ты только не умирай, скоро красные придут, они тебя спасут. Тятенька-а-а!..

Все, кто слышал этот пронзительный крик, невольно вздрагивали, и у них сжималось сердце…

Чтобы не травмировать детские души, Александра попыталась увести детей домой.

Кто-то из них послушался ее, но только не Ленька – он остался, чтобы хотя бы мысленно поддержать истекающего кровью отца.

– Тятенька! Ты держись! – продолжал выть он. – Хотя б еще немного! Красные уже близко, я слышу, как гудит под копытами их коней земля. Держи-ись, родненький! Я люблю тебя.

– Я тебя тоже, сыночек люблю! Ты иди домой! Живи расти, становись человеком!.. Ступай, ступай!..

5

…Когда закончилась война и в селе установилась советская власть, двоюродный брат Сергея Андрей решил отомстить за него. Был он крутого нрава – вот и попрятались убийцы по своим норам. Вернулся с войны и лучший друг Сергея Степан – с ним они в юности по девкам бегали.

«Говори, Александра, кто Сергея убивал?» – спрашивает жену покойного Андрей. А она молчит. Вы, мол, со Степаном уедете в свою Красную Армию, а кулаки мне отомстят.

Но Андрей все же решил поквитаться за брательника. Мстил за своего дядьку и Андреев сын Александр, будущий известный испытатель самолетов. Мстил убийцам и старший брат Леньки Иван, что потом уйдет в сорок первом на войну – да так и не вернется домой. Когда шло раскулачивание, они, получив при советской власти должности, самолично арестовывали кулаков и всех, кто был заподозрен в связях с белогвардейцами, отправляли их в ссылку. Жестокость за жестокость… Смерть за смерть… Страшно. Но, говорят, ни одна революция без этого не обходится.

…А в двадцать первом в Поволжье случился страшный голод. Первой предпосылкой к катастрофе в Поволжье стал неурожайный двадцатый год, когда зерна здесь собрали всего около двадцати миллионов пудов. Для сравнения, его количество в 1913 году достигало почти ста пятидесяти миллиона пудов. Небывалую засуху принесла весна 1921 года. Уже в мае в Самарской губернии погибли озимые хлеба, начали засыхать яровые. Появление саранчи, которая поедала остатки урожая, а также отсутствие дождей послужили причиной гибели почти ста процентов посевов к началу июля. Но тогда страдало не только Поволжье. 1921 год стал очень непростым для большинства жителей многих районов страны. В иных губерниях голодало до 85 процентов населения. Одной из причин было то, что в предыдущем году в результате известной «продразверстки» были изъяты у крестьян почти все запасы продовольствия. У кулаков изымали на «безвозмездной» основе. Другим жителям платили за это деньги по тарифам, установленным государством. Заправляли этим процессом так называемые «продотряды». Перспектива изъятия продовольствия или его принудительной продажи совсем не нравилась многим крестьянам. И они начали принимать превентивные «меры». «Утилизации» подлежали все запасы и излишки хлеба – его сбывали спекулянтам, подмешивали животным в корм, ели сами, варили самогон на его основе или просто прятали. «Продразверстка» первоначально распространилась на зернофураж и на хлеб. В 1919–20 годах к ним были добавлены мясо и картофель, а к концу 1920 года – практически все сельхозпродукты. Крестьяне после продразверстки 1920 года уже осенью были вынуждены питаться семенным зерном. Очень широка была география охваченных голодом регионов. Это Поволжье (от Удмуртии до Каспийского моря), юг современной Украины, часть Казахстана, Южный Урал. У правительства СССР не было резервов продовольствия для того, чтобы остановить голод в Поволжье 1921 года. Люди умирали…

…Настоятель местного храма священник Жданов, родной дядя известного партийного деятеля Андрея Жданова, основал в Кураповке приют для сирот, чьи родители умерли от голода. Но доброму батюшке оказалось не под силу всех накормить. И тогда детишек стали отправлять в более сытные места. С одной из таких групп отправили и Леньку Сокольникова. Чтобы не умереть с голоду, его старшие братья и сестры тоже решили ехать, вызвавшись сопровождать детей до места. Так они и оказались в Житомире. Леньку взяли в детдом. Там же нашлась работа для Ивана и Марии. Александр устроился сапожником, а Валентина – служанкой к зажиточным евреям. Леонид помнит, как недовольно бурчали хозяева, когда он приходил к сестре в гости. Дескать, нечего ему здесь делать – пусть сидит в своем казенном доме.

Следом решила ехать в Житомир и мать, но по дороге она заболела тифом и умерла. Так на каком-то маленьком полустанке ее и схоронили…

А того попа Жданова, что приютил в свое время сирот, Леонид потом всю жизнь вспоминал добрым словом. Грузный, чернобородый, с большими карими глазами, он был светлым человеком, готовым прийти на помощь любому, кто в ней нуждался. Когда в тридцатые начались репрессии, он, чтобы спасти очередного неповинного ни в чем человека, вынужден был обращаться к своему именитому родственнику. Однажды он спас и Саньку Сокольникова, Алексеева брата, когда того обвинили в саботаже. За год до этого его выбрали председателем колхоза, а тут кто-то «наклепал» на него, что он-де, пользуясь своим служебным положением, утаивает от государства большую часть выращенного на полях зерна, – вот его и посадили под арест. Батюшка стал звонить племяннику – не дозвонился, тогда он сел на поезд и поехал в Москву. Вернулся с нужной бумагой, где Александр признавался невиновным, – отпустили. Однако в кресло свое председательское тот сесть отказался – больно обиделся на советскую власть. Дескать, мы, Сокольниковы, живота за нее не жалели, а она вишь как с нами обошлась…