16

– А что в вашей Кинели вообще есть? – услышали они вдруг за спиной знакомый голос.

– Беляш! – воскликнули друзья, обернувшись.

– Ты откуда взялся? – спросил его Пузырь.

– Откуда взялся, там уже меня нет, – ответил ему паренек.

– А конкретнее?..

– Да я от самого дома моей бабки за вами шел, – признался Беляш. – Видел, как вы в парикмахерскую зашли. Хотел тоже за вами туда нырнуть, да передумал, решил обождать на улице. А потом и около магазина «Одежда» вас ждал… Ну а тут думаю: пора наконец объявиться, а то вы еще ненароком заблудитесь.

– Ну в этих улочках-закоулочках и впрямь немудрено заблудиться, – согласился Ленька. – Город большой, незнакомый. Ты скажи, что это за улица, по которой мы сейчас идем. Больно уж красивая.

– Это Дворянская, – пояснил Беляш. – Так ее назвали, потому что когда-то здесь строили особняки приближенные Петра Первого. Слыхали про такого?

Надо сказать, что в волжских городах любили называть главную улицу Дворянской. Но, пожалуй, ни в каком другом городе главная улица не сохранила свой архитектурный облик, образ, обаяние и аромат, как Дворянская в Самаре. Она всегда была самой оживленной частью городского центра, самой благоустроенной – здесь впервые в городе появились водопровод, телефонная связь, электричество. Дворянская была центром притяжения не только для жителей города, но и для обширной губернии – здесь были сосредоточены административные здания, финансовые учреждения, объекты культуры, церкви. Одним словом, Дворянская улица для Самары была, что Невский проспект для Питера и Тверская для Москвы.

– Кто ж про него не слыхал! – усмехнулся Пузырь. – Это великий царь. Он Петербург построил и «окно в Европу» прорубил.

– Все правильно, – похвалил его Беляш, – а своим самым верным слугам он жаловал земли и разрешал строить на них дворцы. В Самаре тоже такие господа жили. Вот, к примеру, этот дом, – он указал на красивый особняк, оштукатуренный натуральным известняком. – Он тоже принадлежал одному из таких приближенных Петра.

Позже Ленька узнает, что это бывший особняк предводителя местного дворянства по фамилии Наумов и что был он построен по проекту архитектора Щербачева, который черпал вдохновение у мастеров эпохи Ренессанса, оттого фасад строения напоминал парижский театр «Гранд-Опера».

– Кстати, это наша главная улица, которая вначале называлась Хлебной, потом Главной, Казачей и еще бог весть какой, – продолжал Беляш. – Но лично я ее всю жизнь знал уже как Дворянскую.

Они прошли несколько кварталов и свернули в сторону Волги.

– А теперь гляньте на вон то красно-белое здание, – указал Беляш пальцем на двухэтажный особняк с небольшими балкончиками, построенный в стиле модерн. – Когда-то там жил один из самых богатых купцов Самары, а сейчас в нем располагается Клуб красноармейцев. Однако, поговаривают, что со следующего года это будет Дом крестьянина, с гостиницей и столовой. Так что любой труженик села сможет останавливаться в нем, когда приедет в Самару.

– Слыхал, Ленька? – зашептал товарищу Мишка. – Надо своим в деревне сказать, авось им пригодится.

– А вот это, – указал Беляш на длинное здание из красного кирпича, – наш знаменитый пивзавод, который выпускает самое лучшее в стране пиво. Вы пили когда-нибудь «Венское»?

Друзья молчали.

– Да я вообще ничего не понимаю в этом пиве, – неожиданно заявил Пузырь. – Другое дело – вино.

– Эх ты! – с укором посмотрел на него Беляш. – Пиво это… это… – и он захлебнулся в своих чувствах. – Ты попробуй наше «Венское», тогда по-другому заговоришь. Правда, теперь оно называется «Жигулевское». А знаете, почему? Это все народный комиссар торговли Микоян, который два года назад приезжал в Самару. Ему дали отведать «Венского», он его похвалил, только остался недоволен тем, что сорт этот носит буржуйское название и посоветовал переименовать его. Мол, у вас тут есть очень красивые Жигулевские горы, так почему бы пиво не назвать «Жигулевским». Но нам, местным, все равно, как называется пиво – главное, чтобы оно было вкусное и не забодяженное. А то, бывает, продавцы, чтобы заработать лишнюю копеечку, нальют в бочку воды, а ты потом пей эту бурду. Тебе, Пузырь, видно, такое и досталось когда-то, оттого и не понравилось… Кстати, завод этот принадлежит австрийскому купцу Альфреду фон Вакано. Он был один из самых богатых людей в Самаре. Пиво-то у него льется рекой. Он даже проложил до двух ресторанов трубы, по которым течет пиво. Люди приходят вечером в ресторан и пьют его сколько душе угодно, при этом всегда свеженькое, сечете?

– Вот бы грабануть этого вашего купца! – мечтательно произнес Пузырь. – Такие бы деньжищи заработали – до конца жизни хватило…

– Ты прямо рассуждаешь как тот студент Родион Раскольников, – усмехнулся Ленька.

– Это еще кто такой? – не понял Пузырь.

– О, этот тот еще фрукт, – протянул Сокольников. – Хочешь, расскажу о нем?

– Ну давай, валяй! – согласился Кешка.

– В общем, жил-был на свете бедный студент Родион Раскольников. Из-за своей нищеты он решил убить старуху-процентщицу, а потом пришил ее сестру, которая стала невольной свидетельницей преступления. Родиону не удалось воспользоваться деньгами и пришлось податься в бега. Он встречает свою любовь и родственную душу Соню Мармеладову. Девушка вынуждена зарабатывать на жизнь своим телом. После долгих скитаний и мучений Раскольников вынужден сдаться на волю правосудия, и его отправляют на каторгу. Соня следует за ним. Восемь лет Родион провел в заключении, мучаясь совестью и проклиная тот день, когда решился на убийство… Да, это всегда так бывает с теми, кто совершает зло, иные всю жизнь после этого мучаются. И зачем было пускаться во все тяжкие?

– А что, мне этот Родион нравится, – произнес Пузырь. – Только зря он легавым сдался. Надо было бы ему укрыться от людских глаз и жить себе тихо-мирно. Нам бы его сейчас, он быстро бы придумал, как разбогатеть. Смелый парень – лично я уважаю таких.

– Э, брат, от себя не убежишь, – возразил ему Ленька. – От людей можно сбежать, а куда от совести своей спрячешься?

– А, все это ерунда! – заяил Пузырь. – Совесть – это не камера пыток и не тюрьма, с ней как-то можно договориться…

– Это тебе только кажется! – фыркнул Ленька. – А когда ты будешь сходить с ума, проклиная свою поганую жизнь, тогда тебе это похуже любой тюрьмы покажется.

Проезжающих машин было немного, поэтому друзья смело шагали по проезжей части.

– Слышь, Беляш, а куда это ты нас ведешь? – спросил Мишка, когда они, дойдя до конца Дворянской, повернули в обратную сторону. – Мы ведь хотели пивка попить где-нибудь.

– Но вы же просили меня свести вас с серьезной воровской бригадой, – ответил Беляш. – Я тут переговорил кое с кем, и меня попросили привести вас сегодня на блатхату.

– Это ты про «малину» что ли? – поинтересовался Ленька.

– Можно сказать и так, – произнес тот.

– А у нас в Кинели это еще притоном зовется, – вспомнил Пузырь.

– Да не все ли равно! – ухмыльнулся Беляш. – Главное – вас ждут.

– А с кем ты разговаривал? – спросил Беляша Ленька.

– Ну как с кем? Конечно, с самим бригадиром, – сделал серьезное лицо Беляш. – Джафаром его зовут. Запомните это имя! Это один из самых сурьезных блатных в нашем городе. С ним даже наш грозный Чума считается, с которым они верховодят в бригаде. Вместе разрабатывают очередные операции – на какой склад налет совершить, где лошадей угнать или ювелирный магазин ограбить. А иногда им и со стороны работенку дают, обещая хорошие деньги. Чаще всего к нам обращаются главари подпольных политических организаций, которые не смирились с победой большевиков и всячески стараются им навредить. А нашей братве лишь приходится слушаться их – иначе не поздоровится. Попробуй сказать что-то против – тут же эти паханы на перо посадят, а то и родственников твоих до полусмерти изобьют. Чтобы этого не случилось, нам приходится делать все, что скажут. Случалось нам расправляться и с городскими чиновниками, и с сельскими активистами, вести контрреволюционную агитацию, грабить граждан, возвращавшихся с городских рынков с выручкой, совершать налеты на лавки сельпо и сельсоветы, угонять скот… Чекисты не раз пытались нас уничтожить, но пока нам удавалось от них уходить.

Беляш, конечно, не мог знать, отчего это им так часто везло. Дело в том, что в самарской милиции у Джафара был свой человек, который постоянно предупреждал его об опасности. Джафар дорожил этой связью и щедро платил своему информатору.

– А отчего вы одного из своих главарей Чумой называете? – Ленька испуганно посмотрел на Беляша. – Он что, чумой переболел?

– Да нет, это у него фамилия такая – Чумаков. Ну так к бригадирам идем или пиво пить?

– Конечно, к бригадирам, – за всю компанию поспешил ответить Пузырь. – Мы же делом приехали заниматься, а не дуру гонять… Деньги-то на исходе, надо где – то новые добывать. Как у вас с этим?

– Нормально! – отвечает Беляш. – Скоро сам увидишь.

– А как у вас заведено – на общий котел все работают, или каждый на свой карман? – поинтересовался Мишка. – А то в Кинеле нас за рабов держали. Всю добычу паханы отбирали.

– Не, у нас не так, бригадиру пацаны должны отстегнуть только десятину – остальное себе.

– Ну, этак можно жить! – обрадовался Пузырь. – Я же давно говорил, что нужно в Самару валить. Ты скажи, что вы чаще всего чистите? Магазины, склады или квартиры богачей?

– Да что подвернется, то и чистим, – был ответ. – Вот третьего дня мы с пацанами, к примеру, квартирку одного нэпмана почистили. Вынесли все подчистую, начиная с женских комнатных тапочек и кончая коллекцией ружей.

– И что, нравится тебе у Джафара? – спросил Ленька.

– Жить можно, – протянул Беляш. – Хотя многие пацаны и не любят его. Считают, что слишком он ярый. Чуть что-то не по его – тут же по морде, ну а за что-то сурьезное может и того…

– Убить, что ли? – с опаской посмотрел на него Пузырь.

– Ну да! Говорю же, он ярый… – тяжко вздохнул Беляш. – Мочит почем зря, не глядя на твои прошлые заслуги. Ведь он никого не боится, а уважает только силу. Например, на Чуму он не полезет. Потому что тот сам может, если надо, глотку перегрызть, хотя он гораздо мягче Джафара, говорю, не лютый, как тот. У него все по справедливости.

– Говоришь, Чума добрее? – с надеждой спросил Мишка.

– Ну не так чтобы очень. Просто Чума культурнее, что ли, и не такое хамло – ведь он из бывших царских офицеров. У нас таких несколько человек. Все они жесткие, но не жестокие, культурные, даже дерутся и то не по-нашему, уличному, а по боксерским правилам. С виду посмотришь на такого – вроде ничего особенного, но в драке может так отделать!.. Их, этих бывших, Джафар «белыми перчатками» называет. За то, что они часто где не надо слабинку дают, желая разрулить что-то по справедливости. Ну а бригадир – по праву сильного. Он ведь из босяков, а у тех свои законы.