Глава 2. Язык камня

Я проснулся от холода. Не того привычного утреннего озноба, когда хочется зарыться поглубже в одеяло, а от пронизывающего, въедливого холода, который пробрался под все мои лохмотья и заставил зубы выбивать мелкую дробь.

Ночью костер прогорел, а мой организм, измотанный вчерашними потрясениями, не смог вырабатывать достаточно тепла. Я лежал, скорчившись в позу эмбриона, и никак не мог согреться. Рука, та самая, с синяком, распухла еще сильнее и теперь болела тупой, ноющей болью, отдавая в локоть.

Сквозь щели в шалаше пробивался серый, неласковый свет. Едва рассвело. Где-то в лесу истошно орали птицы, и этот крик резал слух, не давая забыться даже в полудреме.

Я заставил себя сесть. Голова кружилась, в висках стучало. Тело ломило так, будто я всю ночь разгружал вагоны. Я посмотрел на свою руку и похолодел. От кисти до локтя кожа натянулась, блестела, а синяк из багрового стал желто-фиолетовым по краям. В центре, там, где, видимо, был самый сильный удар, темнело лиловое пятно. Плохой признак. Очень плохой. В моем мире я бы пошел в травмпункт, сделал рентген, наложили бы гипс. Здесь...

Здесь был Арр и его грязные тряпки с непонятной мазью.

Стиснув зубы, я выполз из шалаша. Утро встретило меня ледяной росой, мгновенно промочившей мои кожаные поршни. Ноги онемели от холода. На поляне было пусто. Кострище почернело, угли остыли, пепел разлетелся от ночного ветра. Только на одном из камней, окружавших костер, сидела большая серая птица, похожая на ворону, но раза в два крупнее. Она нагло посмотрела на меня, склонив голову набок, и каркнула так, что я вздрогнул.

— Иди отсюда, — прохрипел я. Голос прозвучал чуждо, сипло. Птица даже не пошевелилась.

Из шалаша Арра донеслись звуки возни, потом детский плач. Скоро полог откинулся, и показался сам хозяин. Он увидел меня, стоящего босиком в росе, и что-то быстро заговорил, жестикулируя. Я понял только одно: он зовет меня к себе.

Внутри их жилища было тесно, пахло кислым, застарелым потом, прокопченными шкурами и чем-то прогорклым. Глаза защипало. Арр усадил меня на подстилку рядом с собой, его жена, которую, как я потом узнал, звали Ила, протянула мне кусок вчерашней рыбы, оставшийся с вечера. Рыба была холодная, жесткая, но я съел ее, обгладывая кости дочиста.

Арр взял мою больную руку, повертел ее, ощупал. Я зашипел от боли. Он нахмурился, покачал головой и снова полез в свой заплечный мешок. Достал все ту же тряпицу с бурой мазью, отодрал кусок размером с ноготь и принялся втирать ее прямо в распухшее место. Мазь пахла травами, жиром и еще чем-то гнилостным, но, странное дело, через несколько минут боль немного утихла, словно руку обложили холодом.

— Хорр-рошо? — спросил Арр, глядя мне в глаза.

— Хорошо, — ответил я, кивая. — Спасибо.

Слова благодарности он понял без перевода. Улыбнулся, показав крупные желтоватые зубы, и похлопал меня по здоровому плечу.

Дальше начались мои трудовые будни. Арр вышел из шалаша, жестом позвал меня и указал на кучу хвороста, которую он, видимо, натаскал вчера. Потом показал на кострище, на меня и на кучу. Задача была ясна: разжечь огонь.

Легко сказать. У меня не было спичек, не было зажигалки. Арр достал свое кресало — кусок пирита и кусок кремня — и протянул мне. Потом показал, как он это делает вчера: резкий удар камнем о камень под углом, чтобы высечь искру, и направить ее на трут — пучок сухой травы и древесной трухи, который он достал из берестяного коробка, висевшего у входа в шалаш.

Я взял камни. Они были тяжелыми, неудобными. Я попробовал ударить. Кремень скользнул по пириту, высек жалкую искорку, которая погасла, не долетев до трута. Еще удар. Еще. Искры летели, но все мимо. Рука, и без того больная, быстро устала. Я злился, чувствуя, как закипает внутри раздражение. Я, человек, умеющий управляться со сложной техникой, не могу добыть элементарный огонь!

Арр сидел рядом и терпеливо наблюдал. Иногда он качал головой и что-то бормотал, наверное, комментируя мою неуклюжесть. Через полчаса моих мучений он не выдержал. Забрал у меня камни и одним точным, отточенным движением высек сноп искр. Одна из них упала прямо в центр трута. Арр бережно взял тлеющий пучок в ладони, начал осторожно дуть. Трут задымился сильнее, потом вспыхнул маленький огонек. Арр подложил сухой мох, тонкие веточки, и через минуту веселый костер уже потрескивал на кострище.

Он посмотрел на меня с выражением: «Видишь, как просто?» А я почувствовал себя полным идиотом. Моя самооценка, и без того подорванная вчерашней неудачей с ящерицей, упала ниже плинтуса.

Но сдаваться я не собирался. Я показал на камни и произнес: «Еще». Арр удивился, но отдал кресало. И я начал бить. Раз за разом. Искры летели, я подносил к ним трут, но они гасли, не успев зажечь сухую траву. Я менял угол удара, пробовал бить сильнее, слабее. Прошел час. Солнце поднялось выше, припекая спину. Рука ныла нестерпимо, ладонь стерлась до мозолей. Я взмок, но продолжал.

Ила и дети вышли из шалаша, уселись неподалеку и с интересом наблюдали за моими мучениями, перешептываясь и посмеиваясь. Арр сидел с каменным лицом, но в глазах его плясали веселые чертики.

И вдруг — получилось. Искра упала точно в центр трута, он задымился. Я замер, боясь дышать, бережно взял его в ладони и начал дуть так, как дул Арр. Осторожно, ровно. Дым повалил сильнее, защипало глаза. Я дул, не останавливаясь, чувствуя, как тлеющий комочек начинает жечь ладони, но терпел. И когда из трута вырвался маленький, робкий язычок пламени, я чуть не закричал от радости.

Я поднес его к тонким веточкам, подложил мха. Огонь перекинулся на них, затрещал, заплясал.

Я поднял глаза. Арр улыбался во весь рот. Ила захлопала в ладоши, дети повскакивали и начали прыгать вокруг костра. А я сидел на корточках, смотрел на свое творение и чувствовал такую гордость, какую не испытывал, наверное, даже когда получил свой первый диплом.

Это был мой первый осознанный поступок в новом мире. Я добыл огонь. Как древний человек. Сам.

День покатился дальше. Арр, видимо, решил, что раз я освоил огонь, пора приступать к более серьезным вещам. Он взял свой топор, поманил меня за собой, и мы пошли в лес. На этот раз не за растениями, а за деревом.

Он выбрал молодое, но крепкое деревце, толщиной с руку. Показал мне, как надо рубить. Я думал, что это просто — махнул топором, и дело в шляпе. Но каменный топор — это не стальное лезвие. Это тяжелый, неуклюжий инструмент. Им нельзя рубить поперек волокон, как обычным топором. Им нужно тесать, скалывать щепку за щепкой, под углом, постепенно углубляясь в ствол.

Арр показал несколько ударов, и дерево жалобно хрустнуло. Я взял топор. Он оказался тяжелым, рукоять — шершавой, неудобной для моей городской ладони. Я размахнулся и всадил камень в дерево. Топор застрял. Я дернул — бесполезно. Арр вздохнул, подошел, ловко расшатал топор и вытащил его. Покачал головой и жестом показал: не надо бить сильно, бей часто, но точно.

Я попробовал снова. Мелкие удары, щепки летят в лицо, руки быстро устают. Я рубил, рубил, рубил. Прошло, наверное, часа два, прежде чем деревце жалобно хрустнуло и повалилось на землю. Я стоял, тяжело дыша, обливаясь потом, с дрожащими от напряжения руками. Но я это сделал. Я срубил дерево каменным топором.

Арр одобрительно хмыкнул. Он очистил ствол от сучьев — это у него заняло минут десять — и показал, что теперь мы понесем это домой. Я думал, что это просто — взять бревно и переть. Но сырое дерево весило, наверное, килограммов сорок. Мы вдвоем взвалили его на плечи и потащили через лес. Я спотыкался на каждом шагу, бревно больно давило на больную руку, пот заливал глаза. Арр шел впереди и, кажется, вообще не чувствовал тяжести.

Когда мы дотащили бревно до поляны и бросили его у костра, я рухнул на траву и лежал пластом, глотая воздух. Арр даже не запыхался. Он подошел к костру, взял уголек и начал что-то чертить на куске коры, поглядывая на бревно. Я понял: он объясняет, что мы будем делать дальше.

Оказалось, что из этого бревна он собирается сделать мне новое оружие. Не топор, а что-то вроде копья. Или дротика. Он показывал то на бревно, то в лес, то изображал, как кидает палку в воображаемого зверя.

День пролетел незаметно. К вечеру я был вымотан до такой степени, что едва ворочал языком. Мы сидели у костра, Ила варила в кожаном мешке, подвешенном над огнем, какую-то похлебку из корешков и кусочков вяленого мяса. Пахло съедобно, даже аппетитно.

За едой я наблюдал за ними. За Арром, который ловко управлялся с деревянной ложкой (ложкой! у них были ложки!), за Илой, которая кормила младенца какой-то жижей изо рта в рот, за старшими детьми, которые возились в пыли. И вдруг меня осенило. Я смотрю на них, как на дикарей. Но они не дикари. У них есть свой уклад, свои навыки, своя культура. Арр за несколько часов научил меня тому, без чего я бы здесь просто погиб. Он терпеливо объяснял, показывал, давал пробовать снова и снова, когда у меня ничего не получалось. Он не злился, не унижал, не смеялся надо мной (ну, разве что самую малость)

Они — мои учителя. А я — тупой, неуклюжий, беспомощный, но очень старательный ученик.

После ужина, когда стемнело, Арр достал из мешка странный предмет. Это была костяная дудочка, грубо обработанная, с несколькими отверстиями. Он поднес ее к губам и начал дуть. Полились звуки — низкие, тягучие, заунывные. Мелодии как таковой не было, были просто переливы, похожие то на вой ветра, то на крик ночной птицы, то на журчание ручья.

Ила запела. У нее оказался удивительно чистый, высокий голос. Она пела без слов, просто тянула гласные, вплетая их в звуки дудочки. Дети притихли, прижавшись к матери. Я сидел, смотрел на огонь, слушал эту первобытную музыку и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, сжатое в тугой комок страха и отчаяния.

Это было красиво. По-настоящему красиво. Не хуже симфонического оркестра.

Ночью я снова лежал в своем шалаше и не мог уснуть. Не от холода — сегодня я нагрелся за день так, что тепло шло от самого тела. Не от боли — рука, смазанная мазью Арра, почти не беспокоила. Я не мог уснуть от мыслей.

Я думал о том, как много я не знаю. Как многому мне нужно научиться. Разводить огонь, рубить деревья, делать оружие, охотиться, различать растения, говорить на их языке. Я здесь никто. Я здесь младенец, который учится ходить.

Но впервые за эти два дня я не чувствовал паники. Я чувствовал азарт. Интерес. Желание доказать самому себе, что я смогу. Что Сергей из Москвы, менеджер, привыкший к комфорту и кофе с собой, способен выжить в каменном веке. Способен стать своим.

Я повернулся на бок, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то далеко ухал филин. Шуршали листья. Трещал сверчок. И в этом шуме мне уже не чудилась опасность. Мне чудилась жизнь. Настоящая, первобытная, дикая жизнь, в которую я теперь был вплавлен, как искра в трут.

Главное — не погаснуть.

А наутро Арр разбудил меня ни свет ни заря. Он был взволнован, глаза горели, в руках он держал готовое копье — мое копье, сделанное из вчерашнего бревна. Неровное, корявое, с обожженным на огне и заточенным камнем острием. Он сунул его мне в руки и показал в сторону леса. Языка я не понимал, но жест был красноречивее всяких слов: «Пойдем. Сегодня ты будешь учиться охотиться».

Я сглотнул. Взял копье. Оно было тяжелым, неудобным, но это было мое. Мое первое оружие в новом мире.

Мы пошли в лес. Навстречу новому дню и новым испытаниям.