Глава 1. Илья. Инцидент на городском пляже

Настоящее время. Южный город, побережье. Полдень.

Знаешь, что самое смешное в бессмертии? Оно не делает тебя счастливым. Совсем. Оно просто даёт тебе бесконечное время на то, чтобы думать о том, каким идиотом ты был при жизни.

Я сижу на раскладном стульчике — стареньком, ещё с довоенных времён, — и делаю вид, что читаю газету. На самом деле я уже давно её прочитал, от корки до корки, включая объявления о пропаже кошек и рекламу зубной пасты. Просто газета — это хороший щит. Опустил глаза — и ты не смотришь на людей. И люди не смотрят на тебя. Все счастливы.

Солнце печёт нещадно. Июль, суббота, городской пляж забит до отказа. Тела, тела, тела — молодые, старые, красивые, не очень. Дети орут, музыка орёт из чьих-то динамиков, пахнет шашлыком, потом и морем. Обычный день. Прекрасный день.

Я люблю море. Оно солёное, бесконечное и ему плевать на твои проблемы. Тысячу лет назад, тысячу лет вперёд — ему всё равно. Волны будут так же биться о берег, так же шуршать галькой, так же уносить в себя всё, что ты в неё бросишь. Мысль успокаивает. Особенно когда внутри тебя живут тысячи мёртвых, которые хотят задавать вопросы.

Я как раз дошёл до раздела спорта — очередная победа наших футболистов, очередные разборки болельщиков, — когда услышал её.

Душ на этом пляже — отдельный вид искусства. Ржавая конструкция с несколькими лейками, вода течёт чуть тёплая, чуть солёная, но народ ломится туда после купания, чтобы смыть с себя песок и соль. И сейчас там стояла девушка.

Я поднял глаза — чисто механически, на звук воды. И замер на секунду.

Она была... заметной. Молодая, длинноногая, в открытом купальнике, который скорее подчёркивал, чем скрывал. Она мылилась, извивалась, подставляла лицо воде и делала это абсолютно естественно, будто вокруг не было никого. Ноль стеснения. Ноль мысли о том, что кто-то смотрит. Просто наслаждение моментом.

Я смотрел на неё пару секунд. Потом перевёл взгляд обратно на газету. И вдруг — вырвалось.

— Как же задолбали эти шлюхи...

Тихо. В пространство. Просто мысль вслух. Я даже не понял сразу, что сказал это вслух. Просто усталость, наверное. Или возраст. Или и то, и другое. Я не хотел никого оскорбить. Я просто... выдохнул.

И тут же услышал за спиной топот. Тяжёлый, злой, стремительный.

— Ты кому это сказал, баран?!

Я поднял глаза. Передо мной стоял молодой человек. Лет двадцать пять — двадцать семь, загорелый до черноты, в дорогих плавках, с золотой цепью на шее толщиной в палец. Глаза налиты кровью, кулаки сжаты, челюсть ходит ходуном. Классический мажор, каких я видел тысячи. Деньги, власть, безнаказанность — и полное отсутствие тормозов.

— Я это в пространство сказал, — ответил я спокойно. — Извините, если задел.

— В пространство?! — заорал он так, что на нас начали оглядываться. — Ты мою девушку шлюхой назвал! Ты вообще знаешь, кто я такой?!

Я вздохнул. Глубоко, устало. Опять. Вечно одно и то же. Кто-то всегда хочет доказать, что он главный. Что его надо бояться. Что он — пуп земли.

— Понятия не имею, — честно ответил я. И это была правда. Я давно перестал следить за местными знаменитостями. Мне хватало своих демонов.

— Я сын Крейна! — выпалил он. Имя прозвучало гордо, со смаком, будто он объявлял себя императором Вселенной. — Барона Крейна! Из южной коалиции!

Я знал это имя. Крейн. Южный магнат. Нефть, газ, транспорт, политика. Один из тех, кто развязал ту войну два года назад. Один из тех, кто прятался в бункере, пока другие гибли. Один из тех, чьи приказы превратили тысячи людей в пепел. В мой пепел.

— О, — сказал я. — Приятно познакомиться.

Мой тон, видимо, его добил. Он рванулся ко мне, и я уже приготовился к самому скучному — объяснять, почему бить меня бесполезно. Но тут из-за его спины бесшумно выросла фигура.

Охранник. Я заметил его только сейчас, хотя должен был сразу. Профессионал высокого класса. Высокий, сухой, с глазами-щелками и лицом, на котором не отражалось ничего. Он перехватил руку мажора в миллиметре от моего лица. Перехватил жёстко, но аккуратно, чтобы не сломать, но чтобы понял: шутки кончились.

— Тихо, — сказал он одними губами, наклоняясь к уху парня. — Прекрати немедленно. Это Пепел.

Мажор застыл. Я видел, как меняется его лицо — от гнева к недоумению, от недоумения к узнаванию, от узнавания к животному, ледяному ужасу. Это было забавно. В такие моменты я всегда вспоминаю, что, несмотря на всё, что я сделал, люди всё ещё способны удивляться.

— Что?.. — переспросил он севшим голосом. Губы побелели, кадык заходил ходуном.

— Извиняйся, — сквозь зубы процедил охранник. — Быстро. И уходим.

Мажор сглотнул. Раз. Другой. Третий. Я видел, как в нём борются страх, гордость и непонимание. Потом страх победил.

— Я... — голос сорвался. Он прочистил горло. — Простите. Я не знал. Не хотел беспокоить. Ошибся. Всего доброго.

Он попятился, наступил на чей-то пляжный коврик, споткнулся, развернулся и почти побежал, врезаясь в людей, не замечая ничего. Охранник задержался на секунду, коротко поклонился мне — профессионально, без подобострастия — и исчез в толпе.

Люди вокруг переглядывались. Кто-то пожал плечами, кто-то уже забыл, кто-то обсуждал, что это за странный тип сидит на стульчике. Ещё один скандал на пляже, ещё один нервный мажор. Бывает.

Я посмотрел на солнце. В глазах на секунду мелькнул багровый отблеск — я его почти не контролирую в такие моменты. Потом погасил усилием воли. Привычка.

— Молодёжь, — сказал я сам себе, сворачивая газету. — Никакого уважения к старшим.

Встал, отряхнул трусы от песка и пошёл к воде, оставляя за спиной следы, в которых песок спекся в тёмное стекло. Никто не заметил. Люди вообще редко замечают детали.

---

Вода приняла меня, как старого друга. Прохладная, солёная, живая. Я нырнул, открыл глаза под водой — мир стал зелёным и мутным, но это было красиво по-своему. Вынырнул, поплыл к буйку.

Я люблю плавать. В воде легче думать. Ты плывёшь, размеренно работаешь руками и ногами, и мысли текут так же размеренно, не сбиваясь в тревожный комок.

О том дне два года назад я стараюсь не думать. Но сегодня, после встречи с сыном Крейна, мысли сами полезли.

Воронка. Стеклянная земля. Сержант, рассыпавшийся пеплом. Тысячи других, которые приходили после. И один человек, который не пришёл с оружием, а просто сел рядом на крыльцо и заговорил о жизни.

Владимир.

Я до сих пор не понимаю, как он решился на это. Как нашёл меня, как не побоялся, как поверил. Но он пришёл. И с тех пор я не один.

Хотя иногда кажется, что одиночество — это единственное, что у меня осталось.

Я доплыл до буйка, развернулся и поплыл обратно. Наматывал круги, глядя в бесконечное небо. Мысли текли лениво, как вода сквозь пальцы.

О Владимире, который остался на севере и, кажется, снова заболел. Последние письма были тревожными — он жаловался на слабость, на боли, на то, что лекари разводят руками. Я чувствовал это даже на расстоянии. Связь, о которой он не знает, но которая есть. Мы слишком долго были рядом, слишком много пережили вместе.

О той войне, которую мы остановили. О том, что покой — это просто пауза между бурями. И что новая буря уже собирается где-то за горизонтом.

О сыне Крейна. О том, что он не просто так налетел на меня. Такие, как он, не успокаиваются. Они либо бегут, либо пытаются договориться. Либо мстят.

Интересно, что выберет этот.

Я вылез на берег, лёг на горячий песок и закрыл глаза. Мир шумел, жил, дышал. Где-то плакал ребёнок, где-то смеялась девушка, где-то орала та же дурацкая музыка. И это было прекрасно.

Потому что тишина, которую я знал раньше — тишина выжженной земли и мёртвых городов, — была страшнее любого шума.

Я задремал. Наверное, на час, может, больше. Солнце переместилось, тень от пирса уползла, и я проснулся от того, что кто-то стоял рядом и смотрел на меня.

Я открыл глаза.

Надо мной склонился тот самый охранник. Без мажора, один. Стоял и ждал, когда я проснусь.

— Извините, — сказал он тихо. — Я не хотел будить. Но мне нужно поговорить.

Я сел, потёр лицо.

— Валяй.

— Тот парень, Тимур, — сказал он. — Сын Крейна. Он... он хочет встретиться с вами. Завтра. Утром.

— Зачем?

— Не знаю. — Охранник пожал плечами. — Но он напуган. Сильно. Я никогда не видел его таким. Обычно он наглый, самоуверенный, а тут... будто подменили.

— Страх — хороший учитель, — сказал я. — Ладно. Пусть приходит. Адрес знает?

— Я дам.

— Тогда договорились.

Охранник кивнул, развернулся и ушёл. Я смотрел ему вслед и думал: зачем сыну Крейна встречаться со мной? Мстить? Просить прощения? Искать защиты?

Узнаем завтра.

Я встал, собрал стульчик, газету, полотенце и пошёл домой. По дороге купил арбуз — хороший, полосатый, спелый. На всякий случай.

Вдруг пригодится.

---

Дома я долго сидел на веранде, смотрел на закат и вспоминал.

Вспоминал, как два года назад сидел на другом крыльце, в разрушенной деревне, и чистил картошку. Как подошёл Владимир и сел рядом. Как мы говорили о жизни, о смерти, о том, что будет после.

Тогда я не верил, что после что-то будет. Казалось, мир кончился вместе с тем взрывом. А оказалось — только начался.

Странная штука жизнь. Или смерть. Я уже путаю.

Ночью мне приснились те, кого я превратил в пепел. Они стояли молча, смотрели и ждали. Я знал, чего они ждут — ответа. За что? Почему? Но я не знал, что им сказать.

— Вы сами выбрали, — прошептал я во сне. — Я только помог.

Они не ответили. Просто стояли и смотрели.

Я проснулся в холодном поту. За окном светало. Пора было вставать.

Скоро придёт сын Крейна.

Интересно, чего он хочет на самом деле?