Северные земли. Замок Владимира Мудрого. Два года назад.
Я не люблю, когда мне докладывают о чудесах.
Чудеса — это обычно то, чего не может быть. А если чего-то не может быть, значит, кто-то врёт, ошибается или недопонимает. И моя работа — разобраться, что именно.
Поэтому когда начальник разведки доложил мне о "неуязвимом человеке", который появился в зоне боевых действий и превращает солдат противника в пепел, я сначала отправил запрос на проверку. Потом второй. Потом третий. Потом послал своих людей.
Результаты были одинаковыми: слухи подтверждались. Неуязвимый существовал. Он действительно превращал людей в пепел. И с каждым днём слухи о нём становились всё страшнее.
— Он уничтожил отряд особого назначения, — докладывал начальник разведки, нервно теребя пуговицу мундира. — Двадцать человек, лучшие из лучших. Все превратились в пепел за минуту.
— Наши? — спросил я.
— Наши, — он побледнел. — Послали ликвидировать.
Я молчал, переваривая информацию. Своих же послали. Идиоты.
— Кто приказал?
— Генерал Потапов. Самостоятельно, без согласования.
— Потапова — под арест, — сказал я спокойно. — За самодеятельность. Дальше.
— Противник тоже посылал отряды. Три раза. Никто не вернулся. Только пепел на месте их встречи.
Я встал, подошёл к панорамному окну. За стенами замка раскинулся город — мой город, мои люди, моя ответственность. Небоскрёбы делового центра, жилые кварталы, порт с огромными контейнеровозами, вертолёты, снующие над крышами. Современный мир, двадцать первый век, несмотря на войну.
Где-то там, в выжженной зоне, ходил человек, который одним взглядом мог превратить армию в прах.
— Что о нём известно? — спросил я, не оборачиваясь.
— Имя — Илья. Возраст — около сорока. Штабной писарь, гражданская специальность — бухгалтер. Никаких магических способностей ранее не проявлял. Попал в эпицентр ядерного взрыва, выжил, приобрёл способности. Сейчас находится в ничейной зоне, перемещается хаотично, контактов не ищет.
— Писарь, — повторил я. — Обычный бухгалтер.
— Так точно.
Я обернулся.
— Что он делает сейчас? Ну, кроме того что превращает людей в пепел?
— По наблюдениям... — разведчик замялся. — Чистит картошку.
— Что?
— Чистит картошку, ваше величество. Сидит на крыльце разрушенной хаты, чистит картошку и смотрит на закат. Может сидеть часами. Наши дроны засекли, — добавил он, видя моё удивление. — Беспилотники работают в зоне, несмотря на помехи.
Я неожиданно для себя усмехнулся. Бухгалтер, переживший ядерный взрыв, неуязвимый, страшный, превращающий людей в пепел — и чистящий картошку на закате.
— Оставьте меня, — сказал я. — И пришлите спутниковые снимки зоны.
---
Я думал три дня.
Три дня я прокручивал варианты, взвешивал риски, просчитывал последствия. Моя работа — думать. За это меня и прозвали Мудрым. Не за то, что я умнее всех, а за то, что я умею видеть на несколько ходов вперёд.
Вариант первый: послать армию. Захватить, уничтожить, изолировать. Риски: армия превратится в пепел. Потери — колоссальные. Результат — никакой.
Вариант второй: игнорировать. Пусть живёт сам по себе, никого не трогает. Риски: рано или поздно его найдут враги и используют против нас. Или он сам, устав от одиночества, начнёт мстить всем подряд.
Вариант третий: договориться. Попытаться установить контакт, предложить союз, убедить, что мы не враги. Риски: он может убить и меня. Но если получится — мы получим союзника, которого не победить.
Я выбрал третий. Потому что только в нём был шанс на мир. А мир — это то, ради чего я работал двадцать лет.
Я никому не сказал о своём решении. Ни Совету, ни министрам, ни даже ближайшим советникам. Вызвал начальника личной охраны, приказал готовить внедорожник с усиленной защитой и запасом топлива.
— Ваше величество, куда мы едем? — спросил он.
— На юг, в зону отчуждения, — ответил я спокойно.
Он побледнел. Зона отчуждения была местом, откуда не возвращались. Там хозяйничал Пепел.
— Но...
— Мы доедем до границы зоны. Дальше я пойду один.
— Ваше величество, это безумие, — сказал он. — Он же убивает всех, кто приближается с оружием.
— А я еду без оружия, — ответил я. — И без охраны. Вы только довезёте.
— Но...
— Приказ.
Он подчинился. Хороший солдат.
Дорога заняла один день. Мы мчались по скоростной трассе, потом свернули на разбитые военные дороги, потом пошли по бездорожью. Внедорожник справлялся — хорошая машина, усиленная подвеска, броня.
На закате мы достигли блокпоста на границе зоны отчуждения. Дальше начиналась мёртвая земля. Чёрная, стеклянная, пустая. Ни травы, ни деревьев, ни животных. Только ветер и тишина. И радиация, от которой предупреждали щелчки счётчиков.
— Ждите здесь, — сказал я охране. — Если не вернусь через три дня — уезжайте. И скажите Совету, что я погиб как дурак.
— Ваше величество...
— Я знаю. Но выбора нет.
Я надел защитный костюм — лёгкий, армейский, с фильтрами. Взял запас воды, еды на три дня, портативный передатчик. И пошёл.
Один. Без оружия. Навстречу человеку, который одним взглядом превращает людей в пепел.
---
Я шёл долго, несколько часов. Зона оказалась больше, чем я думал. Спекшаяся земля хрустела под ногами, как стекло. Счётчик щёлкал, но костюм держал. Я шёл и думал о том, что скажу. Как скажу. Чтобы не спровоцировать, не напугать, не заставить его нажать на тот внутренний спусковой крючок.
И вот я увидел его. Он сидел на крыльце разрушенной хаты.
Маленькая хата на окраине сгоревшей деревни. Уцелела чудом — видимо, стояла в стороне от эпицентра, за холмом. Крыльцо, три ступеньки, перила. И он.
Сидел на верхней ступеньке, сгорбившись, в старой, прожжённой в нескольких местах гимнастёрке, и чистил картошку. Обычным кухонным ножом. Рядом стояло ведро с водой — откуда вода в мёртвой зоне? — в которое он бросал очищенные клубни.
Я остановился метрах в двадцати. Чтобы не спугнуть. Просто стоял и смотрел.
Он не обернулся. Продолжал чистить, будто не замечал меня. Но я знал — он чувствует. Такие, как он, всегда чувствуют.
Я сделал шаг. Потом другой. Медленно, спокойно, не таясь. Подошёл к крыльцу, остановился.
— Можно? — спросил я.
Он поднял голову. Я увидел его глаза — обычные, серые, усталые. Никакого огня, никакой угрозы. Просто глаза человека, который много пережил и ничего уже не ждёт от жизни.
— Садись, — сказал он.
Я снял шлем защитного костюма, сел рядом на ступеньку. Прямо на грязное дерево, не заботясь о дорогой одежде. Просто сел, будто мы соседи, встретившиеся у колодца.
— Здравствуй, Илья, — сказал я. — Картошку чистишь?
Он замер. На секунду, на долю секунды. Потом продолжил чистить.
— А ты кто? — спросил он, не глядя на меня.
— Владимир. Правитель северных земель.
Он усмехнулся. Криво, горько.
— Далеко забрался, правитель. Тут опасно. Радиация, между прочим.
— Знаю. Костюм защищает.
— А если я тебя убью?
— Зачем? — я пожал плечами. — Я без оружия. И без охраны. Просто пришёл поговорить.
Он посмотрел на меня. Долго, внимательно, изучающе. Я выдержал взгляд. Не отвел глаза.
— Откуда знаешь моё имя?
— Разведка доложила, — честно ответил я. — Я правитель, мне положено знать.
— И про картошку тоже?
— И про картошку тоже.
Он хмыкнул, но не зло. Скорее удивлённо.
— И чего ты хочешь?
— Поговорить. О жизни. О том, что дальше. Ты всех сжечь хочешь? Или может, вместе подумаем, как дальше жить?
Он отложил нож, повернулся ко мне. Теперь я видел его лицо полностью — измождённое, небритое, но не злое. Усталое. Очень усталое.
— А ты не боишься?
— Боюсь, — честно ответил я. — Но страх — не повод не делать то, что нужно.
— Что нужно?
— Остановить войну. Ты уже начал, между прочим. Без тебя она бы ещё год длилась. А теперь все боятся. И это хорошо.
— Хорошо?
— Хорошо. Потому что страх заставляет думать. А когда люди думают, они реже убивают.
Он долго молчал. Смотрел на закат, на чёрные остовы деревьев, на мёртвую землю. Потом перевёл взгляд на меня.
— Жить — это хорошо, — сказал он тихо. — Давно не пробовал.
— Тогда поехали со мной. На север. Там тихо, спокойно, никто тебя не тронет. Я обещаю.
— А почему я должен тебе верить?
— Потому что я пришёл один. Потому что я знаю, кто ты, и всё равно пришёл. Потому что мне нужен не убийца, а советник. Человек, который понимает цену жизни.
Он снова замолчал. Долго, очень долго. Я сидел рядом и ждал. Не торопил. Не давил.
— А если я не хочу быть советником?
— Тогда будешь просто жить. Я дам тебе дом. Документы. Покой. Будешь чистить картошку, читать газеты, ходить на пляж. Всё, что захочешь.
— На пляж? — он усмехнулся.
— Ну да. Море у нас холодное, но летом можно. Говорят, полезно.
Он посмотрел на меня. И вдруг в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Надежда? Интерес? Я не знаю. Но что-то изменилось.
— Ладно, — сказал он. — Поехали.
— Прямо сейчас?
— А чего тянуть? Картошка кончилась.
Я улыбнулся. Впервые за долгие месяцы — искренне, легко.
— Тогда пошли. Машина ждёт на границе зоны.
Он встал, отряхнул штаны, оглядел хату.
— Вещей нет?
— Нет, — ответил он. — Всё сгорело.
— Тогда пошли.
Мы пошли через мёртвую зону — я в защитном костюме, он в прожжённой гимнастёрке. Он шёл легко, не чувствуя радиации, не чувствуя усталости. А я думал о том, что только что приобрёл союзника, который стоит целой армии.
И о том, что теперь всё будет по-другому.
Зона отчуждения. Разрушенная деревня. Два года назад.
Я сидел на крыльце и чистил картошку.
Картошка была последней. Я нашёл её в подвале полуразрушенной хаты — чудом уцелела, не сгорела, не засохла. Целый мешок. Для меня тогда это было богатством. Еда, привычное дело, ритуал. Когда чистишь картошку, не думаешь о том, сколько людей ты превратил в пепел. Не думаешь о том, что будет завтра. Просто чистишь, и всё.
Закат был красивым. Даже здесь, в мёртвой зоне, закаты остались красивыми. Солнце садилось в тучи, окрашивая небо в багровые тона — под цвет того, что творилось у меня внутри.
Я уже сбился со счёта, сколько дней прошло после взрыва. Неделя? Две? Месяц? Время здесь текло иначе. Не было ни расписания, ни обязанностей, ни людей. Только я и тишина. И призраки, которые приходили по ночам.
Я знал, что за мной следят. Дроны жужжали в небе, спутники щёлкали снимками, разведгруппы прощупывали границы. Я их не трогал, пока они не лезли. Пусть смотрят. Мне нечего скрывать.
Но когда они приходили с оружием — приходилось убирать. Я не хотел. Правда, не хотел. Но они не оставляли выбора. Агрессия требовала ответа. И я отвечал.
В тот день я чувствовал что-то необычное. Беспокойство, которое не мог объяснить. Будто что-то должно было случиться. Я чистил картошку и ждал.
И дождался.
Сначала я услышал шаги. Не крадущиеся, не скрытные — обычные, спокойные, неторопливые. Кто-то шёл прямо ко мне, не таясь. Я не обернулся. Продолжал чистить.
Потом шаги стихли. Кто-то стоял за спиной, метрах в двадцати. Я чувствовал его взгляд — не агрессивный, не враждебный. Просто любопытный.
Я молчал. Он молчал.
Потом шаги возобновились. Медленные, спокойные. Человек подошёл к крыльцу, остановился.
— Можно? — спросил он.
Голос был незнакомый. Спокойный, уверенный, без страха.
Я поднял голову.
Передо мной стоял мужчина лет пятидесяти, в лёгком защитном костюме, со шлемом в руке. Лицо умное, усталое, но не злое. Глаза внимательные, изучающие, но без той хищной искры, которую я видел у всех, кто приходил убивать.
— Садись, — сказал я.
Он снял шлем, сел рядом на ступеньку. Просто сел, будто мы соседи, встретившиеся у колодца. Будто вокруг не было мёртвой зоны, радиации и тысяч призраков.
— Здравствуй, Илья, — сказал он. — Картошку чистишь?
Я замер. Откуда он знает моё имя? Я никому его не называл. Ни одному из тех, кто приходил.
— А ты кто? — спросил я, не глядя на него.
— Владимир. Правитель северных земель.
Я усмехнулся. Правитель. Здесь, в мёртвой зоне, один, без охраны. Либо безумец, либо самоубийца.
— Далеко забрался, правитель. Тут опасно. Радиация, между прочим.
— Знаю. Костюм защищает.
— А если я тебя убью?
— Зачем? — он пожал плечами. — Я без оружия. И без охраны. Просто пришёл поговорить.
Я посмотрел на него. Долго, внимательно. Искал ложь, скрытую угрозу, какой-то подвох. Не нашёл.
— Откуда знаешь моё имя?
— Разведка доложила, — честно ответил он. — Я правитель, мне положено знать.
— И про картошку тоже?
— И про картошку тоже.
Я хмыкнул. Честный, гад. Не врёт.
— И чего ты хочешь?
— Поговорить. О жизни. О том, что дальше. Ты всех сжечь хочешь? Или может, вместе подумаем, как дальше жить?
Я отложил нож. Повернулся к нему. Впервые за долгое время — посмотрел человеку в глаза.
— А ты не боишься?
— Боюсь, — ответил он. — Но страх — не повод не делать то, что нужно.
— Что нужно?
— Остановить войну. Ты уже начал, между прочим. Без тебя она бы ещё год длилась. А теперь все боятся. И это хорошо.
— Хорошо?
— Хорошо. Потому что страх заставляет думать. А когда люди думают, они реже убивают.
Я задумался. Странная логика. Но в ней что-то было.
— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? — спросил я.
— Верю, — ответил он. — Я двадцать лет этим занимаюсь. Убеждаю людей не убивать друг друга. Иногда получается.
— А когда не получается?
— Тогда начинается война. Как эта.
Я посмотрел на закат. Красное небо, чёрная земля, тишина.
— Я не хотел убивать, — сказал я тихо. — Они сами приходили.
— Знаю. Я потому и пришёл один. Без оружия. Чтобы ты понял: я не враг.
— А кто ты?
— Друг, — просто ответил он. — Если захочешь.
Я молчал долго. Минуту, две, пять. Он сидел рядом и не торопил. Просто смотрел на закат и ждал.
— Жить — это хорошо, — сказал я наконец. — Давно не пробовал.
— Тогда поехали со мной. На север. Там тихо, спокойно, никто тебя не тронет. Я обещаю.
— А почему я должен тебе верить?
— Потому что я пришёл один. Потому что я знаю, кто ты, и всё равно пришёл. Потому что мне нужен не убийца, а советник. Человек, который понимает цену жизни.
— Советник? — я усмехнулся. — Я бухгалтер. Я в цифрах понимаю, а не в политике.
— Тем лучше, — улыбнулся он. — Цифры не врут. В отличие от политиков.
Я снова замолчал. Смотрел на него и чувствовал что-то странное. Тепло? Доверие? Я уже забыл, как это бывает.
— А если я не хочу быть советником?
— Тогда будешь просто жить. Я дам тебе дом. Документы. Покой. Будешь чистить картошку, читать газеты, ходить на пляж. Всё, что захочешь.
— На пляж? — я не удержался от усмешки.
— Ну да. Море у нас холодное, но летом можно. Говорят, полезно.
И вдруг я понял, что верю ему. Впервые за долгие месяцы — верю человеку. Не потому что он сказал что-то особенное. А потому что он сидел рядом, не боялся, не угрожал, не просил. Просто был.
— Ладно, — сказал я. — Поехали.
— Прямо сейчас?
— А чего тянуть? Картошка кончилась.
Он улыбнулся. Хорошая улыбка, тёплая.
— Тогда пошли. Машина ждёт на границе зоны.
Я встал, отряхнул штаны. Оглядел хату, где прожил последние недели. Ничего ценного. Всё, что было ценного, я уносил с собой.
— Вещей нет? — спросил он.
— Нет, — ответил я. — Всё сгорело.
— Тогда пошли.
Мы пошли через мёртвую зону. Я в прожжённой гимнастёрке, он в защитном костюме. Я не чувствовал радиации, не чувствовал усталости. Просто шёл за ним, как слепой за поводырём.
И думал: может, получится? Может, правда можно жить, а не выживать?
Впереди ждала машина. И новая жизнь.
---
Обратная дорога заняла несколько часов. Мы ехали на мощном внедорожнике по разбитым дорогам, потом вырулили на трассу, и я увидел нормальную жизнь.
Заправочные станции, придорожные кафе, машины, люди. Обычные люди, которые ехали по своим делам, не зная, что рядом с ними сидит чудовище, способное превратить их в пепел.
Странное чувство.
Владимир сидел за рулём и молчал. Не приставал с вопросами, не лез в душу. Рядом с ним сидел охранник и тоже не говорил ни чего. Владимир просто вёл машину и изредка поглядывал на меня в зеркало.
— Не боишься? — спросил я наконец.
— Чего?
— Что я сорвусь. Превращу тебя в пепел.
— Не сорвёшься, — спокойно ответил он.
— Почему ты так уверен?
— Потому что ты человек, — сказал он. — А люди не убивают просто так. Только когда защищаются.
— Я уже не человек.
— Человек, — повторил он. — Просто с бонусами.
Я усмехнулся. Бонусы. Хорошее слово.
— Ты странный, — сказал я. — Все, кто ко мне приходил, хотели убить или использовать. А ты хочешь... чего?
— Дружбы, — просто ответил он. — И мира. Ты можешь помочь с обоими пунктами.
— Дружба не покупается.
— Я и не покупаю. Я предлагаю.
Я замолчал. Смотрел в окно на проносящиеся мимо поля, леса, деревни. Мир, который продолжал жить, несмотря на войну.
— А если не получится? — спросил я. — Если я не смогу быть... нормальным?
— Тогда будем решать проблемы по мере поступления, — ответил он. — Я хорош в решении проблем.
— Сам себя не похвалишь...
— А кто похвалит? — он улыбнулся. — Жить будешь у меня, в отдельном доме. Тихо, спокойно, никто не тронет. Если захочешь — будешь приходить во дворец, советовать. Если нет — сиди дома, чисть картошку.
— А если я захочу уйти?
— Уйдёшь. Я не держу.
Я посмотрел на него. В его глазах не было лжи. Только усталость и надежда.
— Ладно, — сказал я. — Попробуем.
Он кивнул. И мы поехали дальше.
---
Город встретил меня огнями. Высотки, мосты, машины, люди — всё это казалось нереальным после мёртвой зоны. Я смотрел и не верил, что такое бывает.
Владимир привёз меня в небольшой дом на окраине. Уютный, аккуратный, с верандой и садом.
— Здесь будешь жить, — сказал он. — Документы завтра привезут. Деньги — на столе. Если что-то нужно — звони.
Он протянул мне телефон. Простой, но современный.
— Я не умею, — сказал я.
— Научишься. Там только одна кнопка — на мою охрану. Если совсем плохо — жми.
Я взял телефон, повертел в руках.
— Спасибо, — сказал я. Тихо, почти неслышно.
— Не за что, — ответил он. — Отдыхай. Завтра поговорим.
Он ушёл. А я остался один в тихом, чистом, тёплом доме. Сел на веранде, посмотрел на небо. Звёзды здесь были такие же, как в зоне. Но почему-то казались добрее.
Я просидел так до утра. Думал, вспоминал, привыкал.
А утром пошёл в магазин и купил картошку.
Ритуал есть ритуал.
О проекте
О подписке
Другие проекты