Глава 1. Илья. Инцидент на городском пляже

Настоящее время. Южный город, побережье. Полдень.

Знаешь, что самое смешное в бессмертии? Оно не делает тебя счастливым. Совсем. Оно просто даёт тебе бесконечное время на то, чтобы думать о том, каким идиотом ты был при жизни.

Я сижу на раскладном стульчике — стареньком, ещё с довоенных времён, — и делаю вид, что читаю газету. На самом деле я уже давно её прочитал, от корки до корки, включая объявления о пропаже кошек и рекламу зубной пасты. Просто газета — это хороший щит. Опустил глаза — и ты не смотришь на людей. И люди не смотрят на тебя. Все счастливы.

Солнце печёт нещадно. Июль, суббота, городской пляж забит до отказа. Тела, тела, тела — молодые, старые, красивые, не очень. Дети орут, музыка орёт из чьих-то динамиков, пахнет шашлыком, потом и морем. Обычный день. Прекрасный день.

Я люблю море. Оно солёное, бесконечное и ему плевать на твои проблемы. Тысячу лет назад, тысячу лет вперёд — ему всё равно. Волны будут так же биться о берег, так же шуршать галькой, так же уносить в себя всё, что ты в неё бросишь. Мысль успокаивает. Особенно когда внутри тебя живут тысячи мёртвых, которые хотят задавать вопросы.

Я как раз дошёл до раздела спорта — очередная победа наших футболистов, очередные разборки болельщиков, — когда услышал её.

Душ на этом пляже — отдельный вид искусства. Ржавая конструкция с несколькими лейками, вода течёт чуть тёплая, чуть солёная, но народ ломится туда после купания, чтобы смыть с себя песок и соль. И сейчас там стояла девушка.

Я поднял глаза — чисто механически, на звук воды. И замер на секунду.

Она была... заметной. Молодая, длинноногая, в открытом купальнике, который скорее подчёркивал, чем скрывал. Она мылилась, извивалась, подставляла лицо воде и делала это абсолютно естественно, будто вокруг не было никого. Ноль стеснения. Ноль мысли о том, что кто-то смотрит. Просто наслаждение моментом.

Я смотрел на неё пару секунд. Потом перевёл взгляд обратно на газету. И вдруг — вырвалось.

— Как же задолбали эти шлюхи...

Тихо. В пространство. Просто мысль вслух. Я даже не понял сразу, что сказал это вслух. Просто усталость, наверное. Или возраст. Или и то, и другое. Я не хотел никого оскорбить. Я просто... выдохнул.

И тут же услышал за спиной топот. Тяжёлый, злой, стремительный.

— Ты кому это сказал, баран?!

Я поднял глаза. Передо мной стоял молодой человек. Лет двадцать пять — двадцать семь, загорелый до черноты, в дорогих плавках, с золотой цепью на шее толщиной в палец. Глаза налиты кровью, кулаки сжаты, челюсть ходит ходуном. Классический мажор, каких я видел тысячи. Деньги, власть, безнаказанность — и полное отсутствие тормозов.

— Я это в пространство сказал, — ответил я спокойно. — Извините, если задел.

— В пространство?! — заорал он так, что на нас начали оглядываться. — Ты мою девушку шлюхой назвал! Ты вообще знаешь, кто я такой?!

Я вздохнул. Глубоко, устало. Опять. Вечно одно и то же. Кто-то всегда хочет доказать, что он главный. Что его надо бояться. Что он — пуп земли.

— Понятия не имею, — честно ответил я. И это была правда. Я давно перестал следить за местными знаменитостями. Мне хватало своих демонов.

— Я сын Крейна! — выпалил он. Имя прозвучало гордо, со смаком, будто он объявлял себя императором Вселенной. — Барона Крейна! Из южной коалиции!

Я знал это имя. Крейн. Южный магнат. Нефть, газ, транспорт, политика. Один из тех, кто развязал ту войну два года назад. Один из тех, кто прятался в бункере, пока другие гибли. Один из тех, чьи приказы превратили тысячи людей в пепел. В мой пепел.

— О, — сказал я. — Приятно познакомиться.

Мой тон, видимо, его добил. Он рванулся ко мне, и я уже приготовился к самому скучному — объяснять, почему бить меня бесполезно. Но тут из-за его спины бесшумно выросла фигура.

Охранник. Я заметил его только сейчас, хотя должен был сразу. Профессионал высокого класса. Высокий, сухой, с глазами-щелками и лицом, на котором не отражалось ничего. Он перехватил руку мажора в миллиметре от моего лица. Перехватил жёстко, но аккуратно, чтобы не сломать, но чтобы понял: шутки кончились.

— Тихо, — сказал он одними губами, наклоняясь к уху парня. — Прекрати немедленно. Это Пепел.

Мажор застыл. Я видел, как меняется его лицо — от гнева к недоумению, от недоумения к узнаванию, от узнавания к животному, ледяному ужасу. Это было забавно. В такие моменты я всегда вспоминаю, что, несмотря на всё, что я сделал, люди всё ещё способны удивляться.

— Что?.. — переспросил он севшим голосом. Губы побелели, кадык заходил ходуном.

— Извиняйся, — сквозь зубы процедил охранник. — Быстро. И уходим.

Мажор сглотнул. Раз. Другой. Третий. Я видел, как в нём борются страх, гордость и непонимание. Потом страх победил.

— Я... — голос сорвался. Он прочистил горло. — Простите. Я не знал. Не хотел беспокоить. Ошибся. Всего доброго.

Он попятился, наступил на чей-то пляжный коврик, споткнулся, развернулся и почти побежал, врезаясь в людей, не замечая ничего. Охранник задержался на секунду, коротко поклонился мне — профессионально, без подобострастия — и исчез в толпе.

Люди вокруг переглядывались. Кто-то пожал плечами, кто-то уже забыл, кто-то обсуждал, что это за странный тип сидит на стульчике. Ещё один скандал на пляже, ещё один нервный мажор. Бывает.

Я посмотрел на солнце. В глазах на секунду мелькнул багровый отблеск — я его почти не контролирую в такие моменты. Потом погасил усилием воли. Привычка.

— Молодёжь, — сказал я сам себе, сворачивая газету. — Никакого уважения к старшим.

Встал, отряхнул трусы от песка и пошёл к воде, оставляя за спиной следы, в которых песок спекся в тёмное стекло. Никто не заметил. Люди вообще редко замечают детали.

---

Вода приняла меня, как старого друга. Прохладная, солёная, живая. Я нырнул, открыл глаза под водой — мир стал зелёным и мутным, но это было красиво по-своему. Вынырнул, поплыл к буйку.

Я люблю плавать. В воде легче думать. Ты плывёшь, размеренно работаешь руками и ногами, и мысли текут так же размеренно, не сбиваясь в тревожный комок.

О том дне два года назад я стараюсь не думать. Но сегодня, после встречи с сыном Крейна, мысли сами полезли.

Воронка. Стеклянная земля. Сержант, рассыпавшийся пеплом. Тысячи других, которые приходили после. И один человек, который не пришёл с оружием, а просто сел рядом на крыльцо и заговорил о жизни.

Владимир.

Я до сих пор не понимаю, как он решился на это. Как нашёл меня, как не побоялся, как поверил. Но он пришёл. И с тех пор я не один.

Хотя иногда кажется, что одиночество — это единственное, что у меня осталось.

Я доплыл до буйка, развернулся и поплыл обратно. Наматывал круги, глядя в бесконечное небо. Мысли текли лениво, как вода сквозь пальцы.

О Владимире, который остался на севере и, кажется, снова заболел. Последние письма были тревожными — он жаловался на слабость, на боли, на то, что лекари разводят руками. Я чувствовал это даже на расстоянии. Связь, о которой он не знает, но которая есть. Мы слишком долго были рядом, слишком много пережили вместе.

О той войне, которую мы остановили. О том, что покой — это просто пауза между бурями. И что новая буря уже собирается где-то за горизонтом.

О сыне Крейна. О том, что он не просто так налетел на меня. Такие, как он, не успокаиваются. Они либо бегут, либо пытаются договориться. Либо мстят.

Интересно, что выберет этот.

Я вылез на берег, лёг на горячий песок и закрыл глаза. Мир шумел, жил, дышал. Где-то плакал ребёнок, где-то смеялась девушка, где-то орала та же дурацкая музыка. И это было прекрасно.

Потому что тишина, которую я знал раньше — тишина выжженной земли и мёртвых городов, — была страшнее любого шума.

Я задремал. Наверное, на час, может, больше. Солнце переместилось, тень от пирса уползла, и я проснулся от того, что кто-то стоял рядом и смотрел на меня.

Я открыл глаза.

Надо мной склонился тот самый охранник. Без мажора, один. Стоял и ждал, когда я проснусь.

— Извините, — сказал он тихо. — Я не хотел будить. Но мне нужно поговорить.

Я сел, потёр лицо.

— Валяй.

— Тот парень, Тимур, — сказал он. — Сын Крейна. Он... он хочет встретиться с вами. Завтра. Утром.

— Зачем?

— Не знаю. — Охранник пожал плечами. — Но он напуган. Сильно. Я никогда не видел его таким. Обычно он наглый, самоуверенный, а тут... будто подменили.

— Страх — хороший учитель, — сказал я. — Ладно. Пусть приходит. Адрес знает?

— Я дам.

— Тогда договорились.

Охранник кивнул, развернулся и ушёл. Я смотрел ему вслед и думал: зачем сыну Крейна встречаться со мной? Мстить? Просить прощения? Искать защиты?

Узнаем завтра.

Я встал, собрал стульчик, газету, полотенце и пошёл домой. По дороге купил арбуз — хороший, полосатый, спелый. На всякий случай.

Вдруг пригодится.

---

Дома я долго сидел на веранде, смотрел на закат и вспоминал.

Вспоминал, как два года назад сидел на другом крыльце, в разрушенной деревне, и чистил картошку. Как подошёл Владимир и сел рядом. Как мы говорили о жизни, о смерти, о том, что будет после.

Тогда я не верил, что после что-то будет. Казалось, мир кончился вместе с тем взрывом. А оказалось — только начался.

Странная штука жизнь. Или смерть. Я уже путаю.

Ночью мне приснились те, кого я превратил в пепел. Они стояли молча, смотрели и ждали. Я знал, чего они ждут — ответа. За что? Почему? Но я не знал, что им сказать.

— Вы сами выбрали, — прошептал я во сне. — Я только помог.

Они не ответили. Просто стояли и смотрели.

Я проснулся в холодном поту. За окном светало. Пора было вставать.

Скоро придёт сын Крейна.

Интересно, чего он хочет на самом деле?

Глава 2. Илья. Два года до этого

Северный фронт. Зона боевых действий. Два года назад.

Знаешь, говорят, в момент смерти вся жизнь перед глазами пролетает. Враньё чистой воды. Ничего не пролетает. Только одна мысль, самая дурацкая, самая нелепая, которая застряла в голове, как заноза.

У меня это был термос.

Обычный армейский термос, трофейный. Достался мне ещё в первую неделю мобилизации от убитого офицера. Хороший термос, толстые стенки, держит тепло по двенадцать часов. Я его берёг как зеницу ока. Чистил, протирал, носил с гордостью.

И вот я нёс его в штабную землянку, где заседало начальство. Кофе, свежий, горячий, с сахаром — роскошь по нынешним временам. Я его сам сварил, на костре, тайком от всех. Гордился собой. Думал: похвалят, может, премию дадут или отпуск.

Я был писарем. Штабная крыса с брюшком, одышкой и хроническим недосыпом. Мобилизовали меня, сорокадвухлетнего, потому что всех, кто мог держать винтовку, уже положили в мясорубке южных болот. Моим оружием была авторучка. Моим полем боя — стол, заваленный сводками, нарядами, донесениями и похоронками, которые я перепечатывал на бланки.

Я ненавидел войну. Не как пацифист, не как идейный противник насилия. Я ненавидел её как завхоз, который ненавидит бардак. Грязь, хаос, бессмысленность, разгильдяйство — вот что такое война. Люди гибли не красиво, не героически, а глупо. Поскользнулся в грязи — сломал шею. Заснул на посту — замёрз. Получил письмо от жены, что она ушла к другому — пустил пулю в лоб.

И только иногда, очень редко, война показывала свою истинную сущность — безжалостную, равнодушную, механическую. Как огромная мясорубка, которая перемалывает всех без разбора.

Тот день был серым, как стираная портянка. Моросил дождь, мелкий, противный, перемешанный с сажей и пеплом от сгоревшего неделю назад леса. Небо висело низко, давило на плечи. Я вышел из своего блиндажа, прижимая к груди драгоценный термос, и зашагал по хлипким мосткам к штабной землянке.

Вокруг суетились люди, бегали связные, где-то вдалеке ухала артиллерия — своя, чужая, уже не разобрать. Кто-то кричал, кто-то матерился, кто-то тащил ящики с патронами. Обычный день на войне. Обычный, серый, промозглый день.

Я шёл и думал о том, что после войны, если выживу, куплю себе маленький домик у моря. Буду сидеть на веранде, пить чай, читать газеты и ни о чём не думать. Ни о сводках, ни о похоронках, ни о том, кто сегодня не вернулся.

Я дошёл уже до половины пути, когда небо завыло.

Это не был вой снаряда — я слышал их сотни, они свистят по-другому, тоньше, злее. Это не был гул самолётов — те гудят басовито, тяжело. Это был надрыв, треск, будто само мироздание решило сходить по нужде. Звук нарастал, заполнял собой всё пространство, проникал в кости, в мозг, в душу. Я физически чувствовал его — вибрацией в зубах, холодом в позвоночнике, дрожью в коленях.

— Воздух! — заорал кто-то рядом. — Воздух! Ложись!

Я не побежал в укрытие. Не было смысла. Я просто упал лицом в грязь, в эту холодную, жирную, воняющую порохом и смертью жижу. Инстинкт самосохранения, выработанный миллионами лет эволюции, заставил меня зарыться носом в землю, прикрыть голову руками. Термос я прижал под себя, под живот. Привычка беречь своё имущество.

Дурак.

А потом пришёл свет.

Он не был белым. Белый свет — это для лампочек и для детских книжек про рай. Этот свет был цвета расплавленного металла, жидкого солнца, которое вдруг решило пролиться на землю, чтобы сжечь всё живое. Он проникал сквозь закрытые веки, сквозь руки, сквозь череп. Я видел свои кости, свои сосуды, свой мозг — всё просвечивало, будто я стал рентгеновским снимком самого себя.

Жар был такой, что я слышал, как закипает вода в лужах вокруг меня. Как шипит и испаряется грязь. Как лопаются камни. Как плавится металл. Ударная волна прошла надо мной, срывая одежду, выдирая волосы, сдирая кожу, но... не убивая.

Почему? Я не знаю до сих пор. Может, потому что я упал в какую-то складку местности. Может, потому что термос сыграл роль щита. Может, просто повезло. Или не повезло — с какой стороны посмотреть.

Боль была всеобъемлющей. Не было ни одной клетки моего тела, которая не горела бы в этот момент. Каждая клетка плавилась, умирала и возрождалась за долю секунды. Я не кричал — у меня не было рта, чтобы кричать. Я не дышал — лёгкие спеклись в один комок. Я не думал — мозг кипел в черепной коробке. Я был просто сгустком агонии, висящим в центре ядерного ада, и эта агония длилась вечность.

А потом всё кончилось.

Тишина. Звенящая, абсолютная, вакуумная тишина. Даже дождь перестал — он просто испарился, не долетев до земли.

Я попытался пошевелиться. Сначала подумать — могу ли я пошевелиться. Потом дать команду мышцам. Потом почувствовать, что мышцы есть.

Я пошевелился. Я встал.

Мир вокруг был другим.

Я стоял на дне огромной воронки. Её края терялись где-то далеко и вверху, в мутном, затянутом пылью и паром небе. Диаметр — метров триста, не меньше. Глубина — как пятиэтажка. Земля под ногами была спекшейся коркой, похожей на чёрное стекло. Гладкое, блестящее, ещё дымящееся. Оно стыло, потрескивало, и эти звуки были единственным, что нарушало тишину.

Рядом со мной, вплавленная в это стекло, лежала лужица хромированного металла. Остатки термоса. Кофе испарился. Начальство останется без кофе.

Я посмотрел на свои руки. Руки как руки. Чуть дрожат, но целые. Кожа розовая, новая, как у младенца. Я провёл ладонью по груди. Грудь целая. Даже чище, чем была. Глаза защипало, я потёр их и уставился на пальцы. С них сыпалась серая пыль. Ресницы? Брови? Нет. Просто пепел. Тот самый, из которого состоял воздух до взрыва.

Я стоял голый, босой, посреди апокалипсиса, и не чувствовал ничего. Ни страха, ни боли, ни удивления. Только пустоту.

И странное спокойствие.

---

Я начал подниматься наверх.

Края воронки оказались крутыми, почти отвесными. Спекшееся стекло скользило под ногами, руки срывались, я падал, скатывался вниз, сдирал кожу, которая тут же затягивалась, и снова лез. Вверх. Только вверх. Инстинкт — выбраться из ямы.

Наверное, я потратил на подъём несколько часов. Может, полдня. Может, сутки. Время спуталось окончательно. Солнце стояло на месте, закрытое пылевой завесой. Тени не было. Было только серое небо, чёрная земля и я — маленький, голый, обожжённый, но живой.

Когда я выполз на край, я просто лёг на спину, раскинув руки, и смотрел в это серое небо, хватая ртом горячий, горький, воняющий озоном и гарью воздух. Я дышал. Я мог дышать. Я был жив. Это казалось чудом. Или проклятием. Я ещё не знал.

Я лежал долго. Минуты, часы — неважно. Потом сел. Осмотрелся.

Вокруг была пустыня. Абсолютная, мёртвая пустыня. Там, где ещё утром стоял лес, теперь была ровная площадка с редкими обгорелыми спичками деревьев. Там, где были наши позиции, — ничего. Ни блиндажей, ни окопов, ни людей. Только чёрная стеклянная корка на многие километры вокруг.

И тишина. Ни птиц, ни зверей, ни звуков войны. Война кончилась. По крайней мере, здесь.

Я встал и пошёл. Просто пошёл, куда глаза глядят. Надо было найти кого-то. Своих. Или чужих. Любых, лишь бы не одному в этой мёртвой тишине.

Я шёл долго. Наверное, несколько часов. Или дней — я перестал чувствовать время. Ноги двигались сами, тело не знало усталости, хотя мозг кричал: "Остановись, отдохни, ты же человек!"

Но я уже не был человеком. Я ещё не знал этого, но уже чувствовал.

И вдруг я увидел их.

Группа солдат. Человек десять. Они шли со стороны бывшего леса, теперь просто ровной площадки. Форма не наша, нашивки чужие — противник. Разведка, наверное, или отставшие от своих. Они заметили меня не сразу. А когда заметили — замерли.

Представьте себе картину. Посреди выжженной пустыни, на фоне бесконечной чёрной равнины, стоит голый мужик. Без одежды, без оружия, без обуви. Стоит и смотрит на них. Спокойно, даже равнодушно.

Я смотрел и думал: что они сейчас чувствуют? Удивление? Страх? Жалость? Или просто хотят пристрелить свидетеля?

Они, видимо, решили, что перед ними свидетель, которого нельзя оставлять в живых. А может, просто испугались. Страх часто толкает людей на глупости.

Сержант — я видел по нашивкам — крикнул что-то на своём гортанном наречии и вскинул автомат. Остальные подхватили — щелчки затворов, прицелы, напряжённые лица.

Я не испугался. Странно, да? Должен был. Я же штабной писарь, я никогда не держал в руках оружия серьёзнее авторучки. Но страха не было. Была только усталость. И лёгкое любопытство: что будет дальше?

Очередь прошила меня насквозь. Автоматная, длинная, злая — весь рожок, наверное.

Я почувствовал удары. Много ударов, быстрых, как укусы разозлённых комаров. Я посмотрел вниз. На груди, на животе появились дыры — рваные, чёрные. Из них не текла кровь. Через секунду дыры затянулись. А пули, сплющенные в лепёшки о мою кожу, попадали к ногам на спекшуюся землю.

Тишина стала ещё звонче, если это возможно. Солдаты смотрели на меня. Рты открыты, глаза квадратные, лица белые как мел. Автоматы опустились. Кто-то выронил оружие.

Я поднял руку. Я не колдовал, не шептал заклинаний, не рисовал в воздухе магических знаков. Я просто очень сильно, до скрежета в зубах, до боли в висках, захотел, чтобы того сержанта, который стрелял, не стало.

Чтобы исчезла агрессия, которая от него исходила.

И его не стало.

Он не сгорел в пламени — пламени не было. Он не взорвался — взрыва не было. Он просто... посерел. Прямо на глазах. Кожа его стала пеплом, осыпалась, одежда осела, и через секунду на земле лежала только аккуратная горка серого, ещё тёплого пепла.

Ветер, который вдруг появился из ниоткуда, сдул эту горку. Развеял по чёрной земле. Ничего не осталось. Ни человека, ни памяти о нём. Только пепел.

Остальные солдаты закричали. Бросили оружие, развернулись и побежали. Просто побежали, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа, подальше от этого места, от этого голого мужика, который не умирает и убивает взглядом.

Я смотрел им вслед. Я мог бы остановить их. Превратить всю эту разведку в удобрение для будущих полей. Мог бы, одним усилием мысли. Но зачем? Они бежали. Они больше не хотели меня убивать. Агрессия ушла. А без агрессии они были просто напуганными людьми.

Я опустил руку и пошёл дальше. В другую сторону. Туда, где, как мне казалось, должен быть наш тыл. Где должны быть свои.

Я шёл и смотрел на свои ладони. С них всё ещё сыпалась серая пыль. И я вдруг понял, что это не мои ресницы и не пепел сгоревшего леса.

Это был тот сержант. Его прах.

Так у меня появилось имя.

Пепел.