Телефон в руке Леонида казался вдруг тяжелее обычного. Писатель слушал незнакомый голос полицейского, и с каждым словом чувствовал, как рушится его тщательно выстроенный день. Имя, произнесённое с сильным акцентом, эхом прошло в сознании – Марина Косичкина. Полётов знал это имя. Знал его слишком хорошо, хотя предпочёл бы никогда не слышать снова.

– Господин Полётов? Вы меня слышите? – голос в трубке звучал настойчиво. Полицейский, вероятно, уже повторял вопрос не в первый раз.

– Да-да, я слушаю, – Леонид потёр переносицу. – Что случилось с этой… журналисткой?

– Мы задержали её сегодня днём. Хозяин дома, где она снимала комнату, позвонил нам. Сказал, что она расспрашивает всех в деревне о вас, показывает ваши фотографии. Знаете, у нас тут все уважают ваше… как это сказать… уединение, – полицейский запнулся, подбирая слово. – Господин Стоянов, у которого она остановилась, очень встревожился. Сказал, что она задавала слишком много вопросов и даже пыталась выяснить точное расположение вашего дома.

Леонид почувствовал, как внутри стало холодно. Раздражение мгновенно сменилось тревогой. Восемь лет. Восемь лет он прожил здесь, не давая никому повода нарушать его покой. Местные относились к нему с тем уважительным безразличием, которое писатель так ценил – никакого любопытства, никаких непрошеных визитов, только сдержанные кивки при редких встречах в магазине или почте. И вот теперь какая-то настырная журналистка из Москвы грозила разрушить эту систему.

– Что ей нужно? – спросил Полётов, хотя прекрасно знал ответ.

– Говорит, что хочет взять у вас интервью. Утверждает, что вы знаете о её приезде. Это правда, господин Полётов?

Леонид сжал губы. Перед глазами невольно возникло воспоминание двухнедельной давности – телефонный звонок, прервавший его работу над особенно сложной сценой романа.

Тогда писатель сидел за столом, полностью сосредоточенный на тексте, когда телефон вдруг зазвонил, отвлекая и раздражая одновременно. Номер был московский, незнакомый. Обычно Леонид не отвечал на такие звонки, но в тот день ждал сообщения от издателя о готовящемся французском переводе своей книги, поэтому всё же поднял трубку.

– Алло, Леонид Анатольевич? – женский голос звучал приятно, профессионально поставленный, с той особой интонацией, которую Полётов безошибочно распознавал как журналистскую.

– Да, – ответил писатель сухо, уже понимая, что звонок не имеет отношения к издательским делам.

– Марина Косичкина, журнал «Литературный вестник». Я очень рада, что наконец смогла с вами связаться! Я бы хотела поговорить о возможности интервью для специального выпуска, посвящённого современной русской литературе в изгнании.

– Я не в изгнании, – отрезал Леонид. – Я просто живу там, где мне удобно.

– Конечно-конечно, – в её голосе прозвучала та профессиональная мягкость, которая всегда вызывала у него раздражение. – Я имела в виду авторов, добровольно покинувших Россию. Ваш случай особенно интересен, ведь вы уехали в момент пика популярности, сразу после «Бесконечного дня»…

– У меня нет желания обсуждать свою личную жизнь, – перебил Полётов. – Ни с вами, ни с кем-либо ещё. Если хотите говорить о литературе, отправьте вопросы по электронной почте моему агенту.

– Леонид Анатольевич, – в голосе журналистки появилась новая нота – странная смесь мягкой настойчивости и понимания, будто она знала его секрет, – мне бы хотелось поговорить не только о литературе. Ваша история с Еленой Павлиновой…

Писатель не дал ей закончить. То, как она произнесла это имя, его взбесило.

– Вы переходите границы, – голос стал холодным. – Мне нечего вам сказать. Не звоните больше.

Леонид нажал отбой, но затем, в приступе ярости, отключил телефон полностью, вынул аккумулятор и швырнул его в ящик стола. Весь день потом не мог вернуться к работе – ходил по дому, пытаясь успокоиться. То, что ещё кто-то помнил о его связи с Павлиновой, было невыносимо. Это имя Полётов отбросил много лет назад, вместе с тем юношей, которым когда-то был – наивным Лёнькой, верившим, что жизнь может быть чем-то большим, чем последовательность разочарований.

И вот теперь эта женщина здесь, в его убежище, в нескольких километрах от дома. Он встряхнул головой, возвращаясь к разговору с полицейским.

– Нет, я не знал о её приезде, – соврал Леонид, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и безразлично. – Эта женщина звонила мне несколько недель назад из Москвы, но я отказал ей в интервью. Очевидно, она решила проигнорировать отказ.

– Понимаю, – в голосе полицейского послышалось облегчение. – Тогда я объясню ей, что она нарушает ваше право на частную жизнь, и…

– А почему вы вообще звоните мне? – внезапно перебил Полётов, осознав странность ситуации. – Обычно полиция не беспокоит граждан из-за навязчивых журналистов.

На другом конце линии возникла пауза, а затем полицейский вздохнул с явным смущением:

– Видите ли, господин Полётов… Она очень… как это сказать… настойчивая. Утверждает, что не уедет, пока не поговорит с вами. Мы не можем держать её долго – она не нарушила закон, только общественное спокойствие. К тому же она… она угрожает связаться с международными правозащитными организациями, если мы будем препятствовать её профессиональной деятельности. Понимаете, нам не нужны проблемы и внимание прессы.

Леонид едва сдержал ругательство. Вот оно что. Косичкина знала, как добиваться своего. Маленький полицейский участок в горной провинции будет делать всё возможное, чтобы избежать международного скандала. Они не могут просто выдворить её – она гражданка дружественной страны, да ещё с журналистской аккредитацией. Но и оставить в покое, очевидно, не хотят – возможно, из уважения к нему, а может, опасаясь, что она действительно нарушит его изоляцию, которую писатель выстраивал годами.

– Что вы предлагаете? – спросил Полётов, уже догадываясь, каким будет ответ.

– Может быть, если бы вы согласились коротко поговорить с ней… просто чтобы она успокоилась и уехала, – в голосе офицера явно слышалось отчаяние. – Мы не можем удерживать её больше суток без официального обвинения. А если отпустим, боюсь, она может… ну, попытаться найти ваш дом самостоятельно.

Леонид закрыл глаза. Внутри сталкивались противоречивые импульсы. Первый, самый естественный – отказаться наотрез, закрыться в доме, может быть, даже уехать на пару недель к морю, пока эта настырная журналистка не исчезнет из его жизни. Второй, гораздо более странный и неожиданный – закончить это здесь и сейчас. Дать ей получить то, что она хочет – короткое интервью, отрепетированные пустые ответы – и отправить восвояси, предотвратив дальнейшие попытки проникнуть в его жизнь.

Выбор причинял физическую боль где-то под рёбрами. Писатель прошёлся по коридору, всё ещё прижимая телефон к уху. За окном уже сгустились сумерки, и отражение его собственного лица смутно виднелось в тёмном стекле – уставшие глаза, морщины на лбу, поджатые губы.

Годами Полётов развивал в себе эту способность – отказывать, устанавливать границы. Он гордился своей бескомпромиссностью, своей безупречной самодостаточностью. Ни от кого не зависеть, никому не быть должным – вот был его негласный девиз. И теперь какая-то московская журналистка ставила его в положение, где нужно было либо отступить от принципов, либо допустить ещё большее нарушение своего личного пространства.

Леонид почувствовал, как в животе появилось неприятное напряжение. Писатель вспомнил интервью Павлиновой в «Огоньке» за три года до отъезда – случайно увидел в сети, когда искал совсем другое. «Полётов? – говорила она, улыбаясь в камеру с той же фирменной полуулыбкой. – Я знала его ещё мальчишкой, задолго до всей этой славы». Всего одна фраза, брошенная между делом, но журналистка явно не оставила её без внимания. Теперь она здесь, за тысячи километров от Москвы, и не уедет, пока не выяснит, что стояло за теми словами.

– Господин Полётов? – голос полицейского вернул его к реальности. – Вы ещё на линии?

Леонид провёл рукой по лицу. Ладонь была сухой и холодной. Внезапно он почувствовал глубокую и всепроникающую усталость, будто весь груз прожитых лет разом лёг на плечи.

– Хорошо, – наконец произнёс Полётов, сам удивляясь своему решению. – Я приеду завтра утром.

– Нет-нет, господин Полётов, не беспокойтесь, – поспешно сказал полицейский. – Мы сами привезём госпожу Косичкину к вам. В котором часу вам будет удобно?

– Привезите её сейчас, – внезапно сказал Леонид, удивляясь собственным словам. – Зачем откладывать до утра? Чем быстрее это закончится, тем лучше.

– Сейчас? – переспросил полицейский с нескрываемым удивлением. В трубке послышался шорох бумаг. – Но уже почти восемь вечера, господин Полётов…

– Тем более. У неё будет ровно полчаса, и, если после этого она не уедет, я подам официальную жалобу.

– Конечно-конечно, – облегчение в голосе полицейского смешалось с растерянностью. – Мы… мы будем у вас через сорок минут.

Леонид закончил звонок и медленно опустил телефон. Писатель подошёл к окну и долго стоял, глядя на тёмную долину внизу, где редкие огни деревенских домов мерцали.

Что ждало его? Какие вопросы задаст ему Марина Косичкина, и что за ответы Полётов должен будет дать, чтобы отделаться от неё раз и навсегда? А главное – откуда она узнала о Павлиновой, и что именно ей известно?

Раздражение и тревога соединялись с каким-то странным, почти забытым чувством. Леонид не сразу смог определить его, но потом понял – это было любопытство. Слабое, болезненное. Ему вдруг захотелось узнать, как выглядит эта упрямая женщина, проделавшая весь этот путь ради встречи с ним. Что заставляет её действовать, кроме профессиональной хватки и жажды сенсаций?

Полётов тряхнул головой, отбрасывая эти мысли. Нет. Ничего личного. Сейчас он встретится с ней, отделается общими фразами и забудет обо всём этом. Вернётся к своим книгам, к своему распорядку, к своему одиночеству.

И всё же, несмотря на появление плана, Леонид впервые за много лет чувствовал лёгкое, но отчётливое беспокойство.

Он положил телефон на журнальный столик и замер, оглушённый собственным решением. Оно казалось нелепым, противоречащим всему его существу – годами Полётов выстраивал изоляцию, а теперь сам открыл доступ и пригласил чужака войти. Но в этой нелепости была своеобразная логика: если нарушение неизбежно, лучше контролировать его, чем позволить случиться стихийно. Сорок минут – от силы час – и у него было только это время, чтобы убрать из дома всё слишком личное, то, что действительно имело значение.

Леонид прошёл в кухню и остановился посреди комнаты, осматривая её непривычно критичным взглядом. Столешница, отполированная до блеска, холодильник в углу, шкафчики – всё было чисто и безлично, как в хорошей гостинице. Но теперь эта безличность показалась ему недостаточной. Потенциальный противник – а Косичкину Полётов определённо считал таковой – вполне мог разглядеть детали, которые стали для него настолько привычными, что писатель их больше не замечал.

Зачем вообще согласился? Полётов попытался разобраться в собственных мотивах, стоя посреди кухни. Проще всего было назвать это рационализмом: отказывая журналистке, Леонид только усиливал её любопытство. Она нашла способ добраться до него, значит, настойчивости ей не занимать. Если он продолжит сопротивляться, она найдёт другие, ещё более неприятные способы. Сорок минут общения и заранее заготовленные ответы – вот цена, которую писатель должен заплатить за то, чтобы вернуть себе покой.

Но была и другая причина, в которой Леонид не хотел себе признаваться. Ему было интересно, кто эта женщина. Зачем она так настойчиво искала его. Что она знает про Павлинову. Полётов представлял, как она летела в самолёте, потом тряслась в автобусе, спрашивала дорогу у местных жителей. Наверное, показывала его фотографии. И всё это ради чего? Ради разговора с ним? Нет, не сострадание писатель чувствовал. Просто хотел посмотреть на человека, который потратил столько сил, чтобы встретиться с ним.

– Она ведь готовилась, – пробормотал Леонид вслух и сразу поморщился от звука собственного голоса, нарушившего тишину дома. – Значит, и мне нужно подготовиться.

Он прошёл в гостиную, оценивая её глазами постороннего. Книжные полки были заполнены аккуратно, выстроенные в идеальном алфавитном порядке книги создавали впечатление библиотеки, а не личной коллекции. Но несколько томов, которые Полётов недавно перечитывал, лежали на журнальном столике – среди них «Невидимые города» Кальвино, сборник стихов Ахматовой и тоненький томик Павлиновой, который каким-то образом оказался среди его вещей при переезде. Это было слишком интимно, слишком показательно. Леонид быстро сложил книги и убрал их в шкаф, тщательно распределив среди других томов, чтобы ничто не выдавало его предпочтений или слабостей.

В углу гостиной писатель заметил проигрыватель винила – глянцевый, с прозрачной крышкой и тонким рычажком тонарма – одну из немногих вещей, привезённых из Москвы. Под ним в тумбочке лежали пластинки. Полётов замер, заметив среди них знакомый потёртый конверт.

Он вытащил стопку и провёл большим пальцем по краю картонной обложки с выцветшей надписью «Елена Павлинова. Вечер в Политехническом, 1980». Поверхность пластинки, видневшаяся в прорези конверта, блестела от царапин – следов сотен прослушиваний.

Косичкина вряд ли доберётся до этого угла или поймёт значение этих записей… но даже такой риск был неприемлем. Пальцы сами вспомнили ощущение – как опускать иглу на винил, как садиться на пол московской квартиры, закрывать глаза и слушать её голос сквозь лёгкое потрескивание.

Отбросив воспоминание, Леонид быстро отнёс пластинки в спальню и запер в нижнем ящике комода. Потом, подумав, добавил к ним несколько фотографий, хранившихся в рабочем столе – единственные изображения, которые писатель сохранил с прежней жизни. Молодой человек с копной вьющихся волос и неуверенной улыбкой, стоящий рядом с высокой женщиной, чьё лицо сияло той самоуверенностью, которую могут позволить себе только признанные таланты. Чёрно-белый снимок из какого-то литературного журнала, вырезанный и сохранённый. Что Лёнька Полётов действительно однажды стоял рядом с ней, Еленой Павлиновой, и она положила свою руку на его плечо не то ободряюще, не то снисходительно.

Оглядев спальню, Леонид удостоверился, что больше ничего компрометирующего или слишком личного на виду не осталось. Взгляд скользнул к часам – прошло уже пятнадцать минут с момента звонка. Оставалось совсем немного времени.

Полётов поспешил на кухню и открыл холодильник. Мария обычно оставляла запас еды, но сегодня там было почти пусто – лишь немного сыра, яйца и полбутылки вина. Леонид поморщился. В другом шкафу нашлись чай, кофе, несколько упаковок печенья. Достаточно ли этого для непрошеного гостя? Впрочем, с какой стати писатель должен беспокоиться о комфорте человека, вторгшегося в его жизнь? И всё же он достал чашки – две, из одного сервиза, – и поставил воду для чая.

Затем вернулся в гостиную и принялся переставлять мебель. Диван, стоявший в центре комнаты лицом к камину, писатель передвинул так, чтобы сидящий на нём человек оказался спиной к книжным полкам. Своё кресло Леонид расположил напротив, на значительном расстоянии – так, чтобы между ним и гостьей оставалось пространство журнального столика. Потом он отодвинул небольшую тахту, стоявшую у стены – создавая дополнительное пространство, чтобы комната казалась больше, а люди в ней – дальше друг от друга.

Вспомнив о диктофоне, который наверняка будет у журналистки, Леонид включил торшер так, чтобы свет падал на гостью, оставляя его самого в полутени. Небольшое преимущество, но в предстоящей встрече могла пригодиться любая мелочь.

Следующие десять минут Полётов провёл, расхаживая по гостиной и мысленно репетируя. О чём она спросит и что писатель ответит? О литературе? Пожалуйста, Леонид готов обсуждать книги, влияния, техники. О его жизни здесь, в горах? Хорошо, он расскажет о преимуществах уединения для творческого процесса. О причинах отъезда из России? Тут придётся быть осторожнее – общие фразы о желании сосредоточиться на письме, избегая отвлекающих факторов большого города.

А если она спросит о Павлиновой?

Леонид остановился посреди комнаты, чувствуя внутреннее напряжение. Это имя, даже мысленно произнесённое, вызывало физическое ощущение тревоги. Что Полётов ответит? Скажет, что не помнит её? Это будет очевидной ложью. Признает, что был знаком с ней? Но это приведёт к новым вопросам. Может, заранее обозначить эту тему как запретную? Но тогда Косичкина поймёт, насколько это важно для него, и только сильнее заинтересуется.

Писатель ощутил нарастающую панику – то самое чувство, которое он тщательно изгонял из своей жизни, выстраивая вокруг себя предсказуемость. Прерывистое дыхание, холодный пот, частый пульс в висках. Нет, только не сейчас. Леонид глубоко вдохнул, сосредоточившись на ощущениях в теле – на том, как воздух наполняет лёгкие, как поднимается и опускается грудная клетка. Медленно выдохнул через рот, считая до пяти. Потом ещё раз. И ещё.

Постепенно тревога ослабла. Нужно было двигаться дальше. Полётов прошёл в ванную и долго смотрел на своё отражение. Серая щетина делала его старше – сколько дней он не брился? Три? Четыре? Леонид включил воду и провёл бритвой по щекам, морщась от того, как лезвие царапает сухую кожу. Затем умылся холодной водой и поднял взгляд. Из зеркала на него смотрело усталое лицо человека, который слишком долго прятался от мира. Глубокие морщины у глаз, залегшая между бровями складка, поджатые губы. Писатель никогда не считал себя красивым, но сейчас впервые за долгое время подумал о том, как воспринимают его другие. Какое впечатление Полётов произведёт на эту Косичкину.

Леонид вернулся в спальню и сменил домашний свитер на рубашку – тёмно-синюю, строгую. Не слишком официально, но и не по-домашнему. Пригладил волосы, застегнул пуговицы на манжетах. Потом остановился, почувствовав абсурдность происходящего. Он готовился к встрече, которая никогда не должна была состояться, с человеком, которого совершенно не хотел видеть. И всё же что-то глубоко внутри рождало лёгкое, почти забытое волнение.