К огромному удовольствию всей семьи до середины декабря свой гитарный проект Николай закончил. Изделие было отшлифовано наждачкой, отполировано и окрашено вонючей красной нитроэмалью. По поводу запахов краски и ацетона бабушка очень сильно негодовала. Когда с отделкой корпуса было покончено, Коля установил на него гриф от старой разбитой гитары, и звукосниматель, изготовленный из катушек реле и постоянных магнитов.
Анастасия Львовна, увидев плоды труда сына, театрально всплеснула руками:
– Ты создал каракатицу!
Каракатица только цветом напоминала Вовкину семерку…
Некрасивый черный гриф с протертыми латунными ладами, огромная черная коробка звукоснимателя. К сожалению, покраска тоже оставляла желать лучшего. Но, первый опыт и не мог быть удачным. Зато гитара имела правильный строй, а звукосниматель выдавал мощный звук. Петр Иванович, умевший играть на всем, что издавало какой-либо звук, придирчиво осмотрел инструмент, а затем показал Коле, как правильно зажимать струны ближе к ладам, затем научил его играть соло на одной струне. Это вовсе не было похоже на разучивание «березы». Мелодию из «Шербургских зонтиков» Коля выучил быстро, и уверенно играл. Конечно, это было только начало, но тогда трудно было даже представить, во что это выльется.
Оставалось почти две недели. Учителя спасли свои показатели, а Коля превозмог себя, и сдал свои долги по алгебре и физике.
Теперь за полугодие по многим предметам в его дневнике красовались тройки.
Наступал Новый 1968 год…
Коля вставляет штеккер в гитару, включает усилитель в сеть. Едва заметное гудение динамика, говорит о готовности. Он плавно вводит громкость на гитаре. Вот аккорд «ля мажор», он перебирает струны, вот простой этюд, добавляем несколько нот, и играем арпеджио. Коля учится делать «подтяжки» и секунды с подтяжками. Это уже трудно, пальцы срываются, и звук получается нечетким. Когда гитара включена громко, малейшие огрехи звукоизвлечения заметны.
Он повторят этюд вновь и вновь, возвращается к разучиванию новых аккордов A7, A9.
Коля включает магнитофон, на ленте – Grand Funk Railroad, весьма плохая запись. Он пытается подобрать всю последовательность, получается не сразу, а когда что-то становится понятным, возникает проблема с техникой: просто невозможно так быстро переставить семь аккордов. Коля снова вникает в запись, повторяет музыкальную фразу в медленном темпе, потом быстрее, еще быстрее.
Он представляет, как бегают по грифу пальцы Фарнера[6], как можно это воспроизвести?
Неожиданно решение само приходит. Вот оно, вот тот самый аккорд, просто он звучит здесь без первой струны. Да, именно так, а не иначе. А здесь просто добавляется одна нота на четвертой струне.
Коля чувствует себя раздавленным, его раздражает плохая запись, отсутствие школы и техники игры. Нет методики, он варится в собственном соку. Болят пальцы. Ничего, он справится с этим. Если надо, будет заниматься по десять, по одиннадцать часов в день.
Электрогитара в выключенном состоянии тихая, можно хоть всю ночь сидеть и отрабатывать ходы. Он прибавляет громкость, пробегается по всем этюдам. Скоро придет мама с работы, она приходит из больницы после трех дня. Тут уж не включишь громко. В коридоре звенит звонок, Коля кладет гитару на колонку, выключает звук и идет открывать матери дверь.
– Камень, в футбол с нами идешь играть? – тон Петрова не терпит возражений.
– Слушай, сейчас же немецкий. Я немецкий не прогуливаю.
– Вся твоя группа идет, а в нашей группе Антонина не пришла, заболела.
– А вы что, без меня никак?
– Без тебя, Камень, никак. Ты за кого будешь?
– За тебя, конечно, спрашиваешь тоже.
С Димкой Петровым он жил в одном доме и относился к нему если не с уважением, то с пониманием. Мальчик рос без отца. Он появился у них во втором классе, приехал с родителями из Германии, где служил в ГСВГ[7] его отец. Недавно у родителей вышел какой-то разлад, и отец завел новую семью, оставив им с матерью и бабушкой трехкомнатную квартиру в хорошем доме в центре города. Бабка не захотела переезжать к его второй жене. Димка со всеми родственниками, старыми и новыми ладил нормально, старался помогать, а материной зарплаты, бабушкиной пенсии и отцовских алиментов им на жизнь хватало.
В школе Коля Каминский послушно отсиживал уроки, а уж если прогуливал что-то, то со всеми. Нередко это были походы на расположенную неподалеку "коробку" где они с Сашкой Сидоровым, Ивановым и Петровым, гоняли в футбол при любой погоде. Такие уж фамилии у них были – Иванов, Петров, Сидоров. Им здорово не повезло, что оказались в одном классе. Начиная классной руководительницей и кончая учителями-предметниками, на уроках все их обязательно упоминали в таком порядке, а уж по вызовам к доске эта троица поставила все рекорды. Кто-то из них, чтобы разорвать порочный круг, попытался перевестись в класс «А», но директор не позволил. А учились они неплохо, и Каминскому до них было далеко.
Нападающий из Коли был аховый, поэтому ставили его вратарем. Ворота на коробке были маленькими, и по условиям вратарь не имел права брать мяч в руки. Отбивать можно было только ногами или головой.
Они спускаются в раздевалку, берут пальто и куртки. Техничка тетя Паша хмурится:
– Это вы куда намылились, среди уроков?
– Теть Паш, окно у нас. Вот на труд придем.
– Врете, ведь, не придете, оглоеды, – тетя Паша берет швабру с ведром и, ворча, уходит мыть пол в столовой. Однажды с Петровым Коля поделился мыслями о рок-группе и Димка, будучи передовым парнем в области спорта и массовой культуры, поддержал его. Они нарисовали наброски афиш, где Nick стоял с гитарой, а Demon с микрофоном и все это называлось Nick & Demon.
– Дим, а ты видел в ГДР живьем рок-группы?
– Я маленький был, ничего не помню. По радио слышал много раз, но на концерты, конечно, меня никуда не водили. Вообще, эстрада у них убогая, занудная, как начнут петь про какие-нибудь дубовые листья, и раскачиваться на стульях! Тоска! А ты мою мать расспроси, они во “Фридрихштадтпалас”[8] ходили пару раз с отцом. Вот там, говорят, интересные представления бывали. Иллюзионисты, иностранные группы, девчонки из балета, почти голые. Вот, будешь у нас, и расспроси.
– Ну, Димк, я стесняюсь твоей матери. А метро у них есть?
– Метро – так себе, по сравнению с московским, больше похоже на общественный туалет. Димка поморщился, – и станций немного – поезд отправляется со станции, а в динамиках над дверью: zurueckbleiben! [9]– понял? Вагоны старые, двери – деревянные. А вообще там неплохо было жить, одежда и обувь отличные, продукты недорогие, а игрушки какие! Димка посерьезнел, – Слышь, Камень, отвали, давай, домашнее задание запишем. Он нравился Коле еще и потому, что никогда не врал, и ничего не приукрашивал. Другие уж такого бы напридумывали, а Петров никогда не выпендривался.
Как-то раз Николая послали на улицу Минина в гастроном за «Любительской» колбасой. У матери почему-то была привычка разные продукты покупать только в определенных магазинах. К примеру, если курицу она приобретала на улице Свердлова возле рынка, то говядину и колбасу – только под гостиницей «Россия». Рыбу, – конечно в «Рыбаке», а вот пирожные и торты – обязательно на Минина в хлебном. Все эти правила касались не только продуктов, но и всего остального от бельевых прищепок до обуви и мехов. Ничего удивительного в этом Коля не видел, обучаясь во Втором московском медицинском институте, мама долгое время прожила в столице у двоюродной сестры, а её московские родственники очень строго подходили к выбору магазинов. Он отлично помнил, как они гостили у Родионовых на Новопесчаной, и папа по неосторожности купил сосиски в каком-то магазине у метро «Сокол». Ну, купил, и купил, и нечего было говорить где. Так нет, же, ему обязательно надо было отчитаться. Тут такое началось! Мария Романовна была просто вне себя – там ни в коем случае нельзя покупать, у них все невкусное, а то и просроченное, а надо только в «Продуктах», которые чуть дальше за церковью, или уж в Елисеевском. Петр Иванович, на что уж спокойный по обыкновению, и то побагровел и выбежал из комнаты. Он, конечно, не был виноват, но почувствовал себя неудобно. Вообще, они хорошие, эти московские родственники, Колю любят и всегда приглашают пожить в каникулы. Они – люди, как говорит мама, – твердо стоящие на ногах. Мария Романовна, мамина двоюродная сестра – стоматолог в ведомственной поликлинике, а её муж, Борис Аркадьевич Родионов – редактор известного московского литературного журнала. Смысл выражения “твердо стоящие на ногах” Коле был непонятен, будто мама и папа у него не твердо стоят на ногах, а как-то по-другому.
Однажды, приехав к матери в Горький после окончания института, она познакомилась с Петром Каминским, будучи в гостях у общих знакомых. Петр оказался внимательным и очень даже приятным собеседником. Настя показалась ему очень привлекательной девушкой. На том вечере он даже немного поиграл на аккордеоне. Он аккомпанировал, а она пела разные модные песни. Они даже исполнили вдвоем «Сан-Луи блюз». Это было удивительно – Анастасия знала эту песню. Ее красота и удивительный голос пленили Петра. Потом они долго говорили о кино и театре, о Москве, о горьковских общих знакомых, и поздно ночью Каминский проводил её до дома на Гребешке. Настя жила вдвоем с матерью, отец ее давно умер. После того вечера они стали встречаться чаще, полюбили друг друга, и вскоре поженились.
Анастасия Львовна считает Москву своей второй родиной. Теперь они с папой вместе запросто приезжают к московским родственникам, а те с радостью их принимают. Ночной поезд позволяет на выходные сгонять в Москву и вернуться в понедельник на работу.
Однажды Коля целый месяц провел с мамой у Марии Романовны в гостях. Так уж получилось – в тот раз папе досталась от профкома путевка в Кисловодский санаторий, а сидеть в Горьком с Иваном Павловичем и Еленой Васильевной маме нисколько не хотелось.
– Давай, махнем в Москву – разгонять тоску, – что ты на это счет думаешь, Колюня? И бабушка с дедушкой от тебя отдохнут. Было жарко, они с мамой ели окрошку за кухонным столом у открытого окна. Когда папа уезжал в командировку, или в санаторий, мама почти ничего не готовила. Она вообще не очень-то любила и умела готовить разные хитрые блюда. Яичница и магазинные пельмени, во всяком случае, получались у нее отлично. Стоять у плиты полдня нет никакого смысла. Да и зачем – им с Колей, чтобы утолить голод, много не надо. Летние каникулы в самом разгаре, а он еще в городе! Деда запрягли принимать экзамены в училище, он уже точно никуда с ним не поедет, бабушка плохо себя чувствует, жалуется на головные боли. Он не часто оставался с мамой в последнее время, а сейчас был даже рад этому.
– А папа когда приедет?
– Не скоро еще. Мы ему напишем, чтобы он за нами в Москву прилетел. А мы с тобой на ВДНХ сходим, а еще я тебе Бородинскую панораму покажу! Я Москву как свои пять пальцев знаю. Вот сходим потом в «Современник» – хочу посмотреть Татьяну Лаврову в «Обыкновенном чуде».
– А мы с дедушкой в Крыму в прошлом году Севастопольскую панораму видели. Это было здорово! Представляешь, как тогда под Балаклавой наши англичанам всыпали, наверное, до сих пор помнят! Мама купила билеты, вечером они собрали вещи, а утром на «Буревестнике» отправились в Москву. Мама никогда не брала с собой в Москву много вещей, вполне хватало одной большой сумки. Коле нравилось мамино легкое и веселое настроение, она отдыхала от тяжелой и ответственной работы, никто ее не мог вызвать ночью в больницу – поезд увозил их из Горького навстречу новым московским впечатлениям. И это состояние ее души передавалось ему – необыкновенное ощущение свободы от всего надоевшего, обыденного, радость дороги. Тетя Маша как всегда была им рада, малая гостевая комната их ждала. Из окна был виден двор с тополями, увешанными мохнатыми сережками, над кирпичным брандмауэром вдалеке просматривался купол церкви. Когда никто не гостил, в этой комнате Борис Аркадьевич работал над переводами, прочитывал рукописи. Тут он уединялся от всех в тишине, прятался от телефонных звонков, от звуков и запахов кухни, от шума воды, от добродушного ворчания тети Маши. Когда приходило вдохновение, он работал часами, мог просидеть всю ночь напролет, лишь иногда подбадривая себя чашкой кофе. Здесь на письменном столе стояла отличная пишущая машинка «Оливетти» с большим запасом писчей бумаги. Дядя разрешал Коле попечатать, когда машинка была свободна от его трудов. Коле нравилось, что машинка очень четко пробивает каждую букву. У деда на работе старый «Underwood» работал грязно, иногда пропускал буквы и цифры. Чтобы была хоть какая-то польза, Николай старательно перепечатал написанное маминой рукой расписание поездов – Москва-Горький, Горький-Москва.
А еще в ту пору на западе появились шариковые авторучки, и Борис Аркадьевич из загранкомандировки специально для Коли привез две штуки – «Бик» и «Фабер». В классе только один Николай являлся обладателем этого чуда, все завидовали.
Мама заглянула в комнату племянника.
– А где Эдичка?
– Эдуард в Артеке. Отдыхает от нас. Отлично окончил восьмой класс.
– Молодец какой, как вы его одного отпускаете, я думаю, там такое творится в этом Артеке… Маша, я такое слышала об этом лагере – там всякие африканцы, индусы, я бы Кольку ни за что не отправила!
– Эдичка у нас серьезный и самостоятельный парень. Рассуждает как взрослый, сама пугаюсь. Всю нашу библиотеку уже перечитал, представляешь? И Вольтера и Апулея. И уже в подлиннике Хемингуэя с собой взял. По-английски свободно лопочет. Да и в Артеке он уже во второй раз. Там практикуется с ребятами в языке, пишет, что все хорошо, только по маминой еде соскучился, – Мария Романовна тяжело вздохнула – он ведь у нас весь в папашу, того гляди, журналистом станет – в МГИМО[10] собирается. Мама всплеснула руками:
– Ведь, конкурс, какой, все туда стремятся!
– Да, может, еще передумает, ведь только восьмой класс. Да что это я, вы ведь с дороги, давай, Настя, на стол накрывать. Боря скоро придет, он уже знает, что вы приехали. Давай, по рюмашке махнем, за встречу! Она извлекла из буфета красивую бутылку с надписью “Armagnak”[11] и два пузатых бокала. В Москве можно купить все: вкусное московское мороженое, апельсины, сок манго, красивую импортную одежду и обувь, игрушки, разные интересные книги, а в Горьком совсем не то снабжение, и Колин папа иногда сердится на маму за московскую «разборчивость» в покупках, которая обходится, как он говорит, «в копеечку». Если они ссорятся, он в этом контексте употребляет слово “спесь”.
О проекте
О подписке
Другие проекты