Домик на дереве оказывается шалашом из веток с настилом из досок. И Читер задумался о том, почему он помнит, что такое домик на дереве, но не помнит, лазил ли по деревьям он сам. И это бы тоже скинуть в мемориз, ему захотелось прямо до дрожи, потому что это то, что он хотел бы поисследовать в новом стриме – вывихи памяти.

– Ты помнишь коллективное, но не помнишь личное, – бормочет Читер, ставя голосовую метку, надеясь, что он потом найдет по ней отрывок и вырежет в отдельный мемориз проекта.

В домике он обнаруживает запас сухарей. Читер залихватски прикусывает угольной черноты кусок. Зуб чуть не обломал.

Комок грязного тряпья в углу оказывается самосшитой куклой с лицом, нарисованным черным маркером. Кукла скалит зубы, кровожадина.

И тут начало мерцать.

Читер называет эту чертовщину «эффект экранов». Будто один экран был наложен на другой, и изображение дальнего проступает на ближнем. С ним такое случалось. Он объяснял это усталостью глаз и мерцанием сотен экранов вокруг.

В этот раз он видит сквозь настил пола то, что происходит внизу, под деревом. Парень в белых одеждах нежно, как младенца, принимает сверток, отвязав его от веревки. Мальчик и девочка в белых рубашках до пят входят в поле зрение Читера. Они обнажают руки, по которым вдруг начинает течь кровь.

Читер, как и многие из его поколения, не выносит вида крови. А потому дергается, нога заплетается за ногу, и он шлепается на задницу, хорошо хоть не в прозрачную дыру. В заднем кармане хрустит смарт.

Он осторожно выглядывает из шалаша, свешивает голову вниз, но под деревом, понятное дело, ничего не происходит, кроме пустоты. Подобные эффекты в городе не вызывали недоумения. Но тут-то нет экранов. Как всегда при мерцании Читер ощущает тошноту. Не стал с ней бороться и наблевал под дерево, гостиничный «шведский» завтрак пополз по шершавому, изрытому морщинами, стволу.

Из кармана Читер выгребает раздавленный смарт.

– Жаль старичка. Был он верным другом.

Но смарт еще жив, светится разбитым оскалом, хоть кристаллы и потекли, цвета переливаются радугой.

– В облаке заблокирую, – он отправляет команду блокировки устройства.

Кладет тряпошную куклу на середину настила, поверх – сдохший смарт, а на него надкусанный черный сухарь.

– Что мы с вами, куны, тяны, растаманы, поняли про этот домик на дереве? Как и в прошлые времена подобное сооружение было детским убежищем. А куда же, спросите вы, делись все детишки, которые играли с тряпочками и грызли сухари? Разумеется, самый легкий ответ – их захватила трава. Только пока мы с вами лично не увидим травушку-муравушку, не познаем ее чудодейственных свойств, не поверим, можете не сомневаться. Таблички-пугалки, предостерегалки – это Читера с толку не собьет. Кстати, заметили, что надпись !WWW! – это отсылка к древней сети? Мол, трава опутала мир как виртуальная паутина. Теперь-то мы зовем сеть сотами, а не паутиной, но ценю попытки умников связать символы в мозгу среднего чела, придать им исторической значимости, что еще раз доказывает, это информационный конструкт, фейк, никакой травы не существует. Что мы видим? «Колючку», оцепление, заборы, все те же !WWW! – таблички. А трава? Травы мы, дорогие мои, не видим.

– А вот мне подсказывают, – мизинцем он пошевелил капельку наушника в ухе, – что трава может уходить, а потом возвращаться. Ну, не знаю. Ходячие деревья, бродячая трава. Зомби-леса. По мне так сказки. Но автор коммента задонатил сотую крипты, так что я порассуждаю об этом еще две минуты.

Читер рассуждает и пыхтит, пока спускается вниз, держась за найденную в ветвях веревку, опираясь ногами на ствол дерева. Веревка оказалась гнилой гнилью, и он полетел вниз, однако, приземлился не на задницу, что было бы логично, а на бок и больно ушиб локоть.

Зрители вдоволь наржались, глядя как Читер орет и материться, прыгая по лужайке. Как он матерится еще сильнее, наступив в свою же блевоту. Донаты потекли рекой. В наушнике дзынькало беспрерывно.

***

Читер идет на берег моря, надеясь заснять светящуюся рыбу. Рыба-светлячок давно стала легендой. Он даже палку по дороге выбрал длинную, прочную, чтобы ворошить водоросли и баламутить воду.

Но сколько он не шуршит, не шлепает, рыбы не приплывают. Затаились, а может, вымерли. А, может, никогда не существовали, а все светящиеся поделки из рыбьих костей: брелоки, гребни, веера, – безделушки, выкрашенные люминесцентной краской. В глазу экшн-камеры плещутся мутные волны, забегая за спину друг друга, на берегу, как бороды, закопанных в песок старцев, стелются водоросли.

– Тянем-потянем, вытянем старикашку! – усердствует Читер. Но лишь остается с бурыми протухшими хвостами в руках. Их он с размаху забрасывает обратно в море, но они неуклонно приближаются к берегу, качаясь на волнах, как в насмешку.

Тропа ведет Читера прочь от берега, в деревню, к жилым постройкам. Сбивая дыхание, от быстрого шага, от без остановки вещает:

– Здесь была рыбацкая деревня, судя по жилищам, в японской традиции. Кому пришло в голову, после запрета на путешествия, создать вот такие резервации с условной культурой? Пес его знает. Точно не мне. Зачем все эти раскрашенные подделки? – он тычет пальцем в бумажную перегородку в стене. – Как только они жили в этом убожестве? Конечно, зимы уже не те, что раньше. Сугробами не заметает. И все равно, как представлю себе тяночек с замерзшими синими коленками, так хочется их пожелать, тьфу, пожалеть, взять под теплое крыло.

Читер проходит крошечную деревушку, заглядывая в каждый уцелевший дом, вывод его неутешителен, о чем он тут же сообщает зрителям:

– В общем, не обносить этот поселок колючкой нужно и таблички прибивать, а сравнять тут все бульдозером. А если боятся, что к морю сунутся и промысел незаконный начнут, так бетонный забор на пляже вполне их остановит. Ах, да трава же ням-ням бетон! – иногда Читер сбивается с дурашливого тона, но одумавшись, тут же вворачивает словечки к месту и не к месту. – Только вот травы мы с вами, куны, тяны, басурманы не видели. Фу, Читер… – он нарочито прикусил на камеру язык. – Никогда не говорите «басурманы». Лучше выбрать гендерно-нейтральное слово. А не, тьфу… В смысле национально-безоценочное.

– А узнаешь ли ты, Читер Рэй, траву, когда ее увидишь? Спрашивают меня в ухо. Вот, и сочный донат с глазурью не забыли приложить. Это приятно. Знайте, растаманишки, донатами я питаюсь и на них канал кручу-верчу, развиваю, одним словом. Больше подписок – больше лайков – больше донатов – вот и сыт ваш песик Читер Рэй. Афф-Афф! Итак, узнаю ли я траву? А чего же ее не узнать? Или, думаете, вляпаюсь по самые орехи? Подкинете баблишка на лечение? Может, и вляпаюсь вам на радость. Но пока этой самой коварной субстанции я не наблюдаю. А разговоров-то было, я и мемориз записывал, что в парках, откуда эта гадина и полезла, все устлано травой, непроходимый ковер. Каждый, кто войдет, умрет. Но кроме обычной растительности, я ничего такого не наблюдаю. Деревья и мелкая травичка, местами пожухлая. Где те сине-зеленые щупальца, которые выбрасываются из-под земли, хватают неудачников и неплательщиков алиментов, связывают их жгутами и через рот и нос забираются им под череп, чтобы свить там слизкие черные гнезда? Нету, нету, дамочки и господочки. Сам бы хотел сей взрывной контент предложить вашим закисшим умам, но нету, откуда же взять.

– Что будет, если меня поймает полиция? Ах, умник, ты уже, небось, наряд вызвал?! По геолокации пробил? Ну, что будет? Оформят, штраф выпишут, под грязны рученьки выведут, пинка под зад дадут, крипту спишут. Ничего страшного. Это вас, просидевших дыры в диванах, запугали тем, что шаг вправо, прыжок – влево, расстрел или тюрьма. Но это лишь для того, чтобы вы не шастали по миру, а сидели на попах ровно. А у Читера Рэя попа все равно кривая, как ты ее не усаживай, не выравнивай…

– Ах, еще в карантин меня посадят! – он снова шевелит каплю наушника в ухе, связь не очень, прерывается. – Ну, наверное, посадят, раз табличек они столько понатыкали. Ну, просветят башку. Крематорий мне заманчиво светит? Ох, уж сэры, пэры, гандон-льеры. Читер-бургер вам захотелось на открытом огне? А уж это вряд ли, как не крути.

***

Он облазил весь парк. Все четыре деревни. Устал, как собака. Аккумуляторы разряжены и пауэрбанки пусты. Кошелек потяжелел от донатов. Удачно он постримил сегодня. Самое лучшее сесть вот так, одному на каком-то крыльце из полусгнивших досок, и смотреть, как солнце опускает красную ладонь в воду. Тени вытягиваются на земле, как небесные сосны. Холодает. Сырой соленый воздух промывает легкие.

Самое время записать пару мемориз для нового проекта. В такое время приходят лучшие мысли. Как он там говорил? Он находит метку, прокручивает запись: "Ты помнишь коллективное, но не помнишь личное". И добавляет в новый мемориз – вывихи памяти. Вот это он давно мечтал поднять. Только никак было не ухватить мысль. Сейчас можно не кривляться, а спокойно поразмышлять. Здесь хорошее место для размышлений. Тихо, даже плеск воды не слышен. В городе трудно, там всегда суета, всегда шум.

Читер честно пытается вспомнить хоть что-нибудь из детства. Ну, вот лазил ли он по деревьям? Где могли быть эти деревья? Запрещал ли кто-нибудь ему лазить? Стояли ли под теми деревьями грозные таблички? Наказывали ли его за непослушание? Кто наказывал?

Читер не знает ответа ни на один вопрос.

Но откуда-то же взялся он, Читер? Люди рождаются. Значит, и он родился. А каким путем? Из живота женщины или из искусственной матки? Это было оплодотворение по старинке или, как полагается, в стерильной чистоте кабинета и руки врача были в перчатках? Воспитывали его в семье, родной или приемной, или в интернате?

Такое ощущение, что он возник сразу вместе с каналом и «головами»-подписчиками, с игрой в доставку, и возникает каждый день, есть только "здесь и сейчас".

И, как всегда, записывая мемориз, Читер ловит себя на этом. На том, что думать становится трудно. Очень трудно задавать себе вопросы, и натыкаться на пустоту, на отсутствие ответов. И хочется бросить это дело. Обычно Читер так и поступает – бросает. Его хватает на один мемориз. Но сейчас Читер делает над собой усилие и записывает дальше.

Вот он, вывих памяти. Ты можешь все знать о стране, где ты живешь, ты помнишь свой адрес, и дату сегодняшнюю. Но каждый прошлый день становится все бледнее и бледнее, пока не исчезает. У Читера есть хотя бы иллюзия памяти – его стримы. Не потому ли так много стримеров развелось? И ему кажется, что он помнит то и это, и то, что было много дней назад. Но иногда он смотрит на свои старые стримы вытаращенными глазами, когда это было? Редко пересматривает, может, чтобы не наткнуться на вот такое ощущение. Темы кажутся неинтересными, ненужными. По-хорошему, надо бы удалять и не платить за лишнее место, но Читер отчего-то не удаляет.

Пока двигаться дальше в теме он не может. Но мемориз записаны и надежно сохранены. Через какое-то время он снова вернется к ним. Пересмотрит, что-то добавит. Только так и можно идти вперед, мелкими шажками. А если вдруг он потеряет интерес, не сможет ничего добавить. Ну, значит и тема мелкая. Но Читер знает, не мелкая, а очень даже обширная, вот потому и трудно к ней подступиться.

Он устал. Только сейчас он чувствует, как устал. В голове гул. В глазах плавает песок. Он смаргивает, песок наплывает снова.

***

На деревянном настиле, что опоясывает дом, валяется пластиковый цветочный горшок.

Потом Читер будет вспоминать, восстанавливая каждое действие, кадр за кадром, как потянулся к горшку лениво. Пальцем, как крючком зацепил, палец ушел в сырую землю, подтащил к себе. И тут же с испугом, рефлекторно отбросил. Горшок покатился по настилу, теряя землю, россыпью, комками. А что там? Что? Откуда страх? Ничего там нет.

Он подошел к откатившемуся горшку. Когда-то в нем что-то росло. Но теперь он пуст. Читеру показалось. Мелькнул острый голубоватый край и скрылся в земле. Вот, что показалось Читеру. Иначе как песком в глазах и не объяснишь.

Чтобы кто-то растил траву в цветочном горшке себе на потеху? Ерунда. Пустяк. Уже в глазах все плывет. И тени обступают. И лучше уходить. Он осмотрел палец. Крошечный порез, даже не до крови. Чего так перепугался? Сердце стучит. Подмышки вспотели. Не веришь в траву, а как порезался какой-то ерундой из цветочного горшка, так зассал?