Подобными же листами, сложенными в виде самолётиков, украшена была (или испорчена и замусорена – как решила бы любая добропорядочная домохозяйка) и висевшая посреди прихожей люстра, австрийские стразы которой жалобно позвякивали под тянущим от двери сквозняком, будто жалуясь гостю на заброшенность.

А по паркету, довершая общую картину беспорядка, разбросаны были разноцветные и разноразмерные носки.

– Наступай, не бойся, – напутствовал издателя Искандеров. – Вообще, будь как дома…

– Чего на полу-то? – спросил Игнат, осторожно переступая через непочтительно и легкомысленно брошенные под ноги предметы мужского гардероба. – О, да тут на две недели набор…

– Перед стиркой начал сортировать, да забросил, – пояснил Михаил. – Э, да ты, я смотрю, деликатность проявляешь! Спасибо, конечно, сердечное, но ведь ходить тебе неудобно будет. А потому…

Он схватил стоявшую в углу швабру и несколькими решительными движениями сгрёб предназначенное к стирке бельё в кучу, задвинув её ближе к стенному шкафу.

– Вот так мы их! Да тут и носовой платок есть! А у меня вечно с ними беда!

И швабру поставил сверху на кучу.

Настроение Искандерова явно улучшилось.

– Так-с…

Он потёр руки.

– Снимай-ка куртку да вешай… Да, вот тот угол, возле зеркала. Там чудесная вешалка. Стойка-опора из чёрного дерева, украшенная ликами языческих и, возможно, когда-то воинственных и кровожадных, но теперь таких милых и почти домашних африканских божков. С ними…

Игнат подошёл к вешалке и провёл пальцами по лакированному африканскому дереву.

Божки и впрямь были существа не страшные и даже вполне симпатичные. Вот только почему-то все как один смотрели на мир выпученными и немного испуганными глазами, и показывали при том этому миру длинные свои языки.

Повесив куртку, охлопал Игнат карманы и достал портсигар.

– А курить можно у тебя? – спросил он развившего на кухне бурную кулинарную деятельность хозяина.

– Светлана бы не разрешила, – грустным голосом ответил Искандеров. – Она и мне с сигаретой не разрешала по квартире ходить. «В кабинете», дескать, «только там!» Да, на то кабинет писателю и нужен. Чтобы травить только себя, а не окружающих…

– Так можно? – с некоторым нажимом уже повторил Игнат.

– Валяй, – равнодушно ответил Искандеров. – Светланы же нет… Сам видишь, какие в моём доме теперь вольные нравы.

Игнат закурил. Прошёлся пару раз по коридору. Из угла в угол.

Не выдержав искушения, заглянул украдкой в гостиную.

«И как у нас писатели в кризисное время живут?»

После увиденного у самого входа в квартиру, в глубине её ожидал он обнаружить следы совсем уж дикого разгрома и проявления самых невероятных и экзотических порывов творческой натуры хозяина.

И – разочаровался. Отчасти.

Нов общем – успокоился.

Интересного мало. И то хорошо.

Нет, некоторый беспорядок, конечно, присутствовал. Куда ж без него…

Но масштаб был явно не былинный и эпический.

Вот разве что… Половина книг с полок перекочевала на пол, люстру украшали знакомые уже самолётики, да ноутбук легкомысленно оставлен был на ковре прямо посреди комнаты.

Собственно… всё. В остальном всё было как в приличном обывательском доме.

«Следит пока что за бытом» успокоился Игнат. «Пожалуй, не совсем расклеился после всех ссор и семейных неурядиц. На пару романов его ещё хватит…»

Засвистел довольно и прошёл в кухню.

И тут только заметил, что пепел как-то машинально стряхнул на пол.

«Нехорошо…»

Игнат расстроился. Такой неаккуратности раньше за собой он не замечал.

«Это вот обстановка… расслабляет…»

– А пепельница есть у тебя? – спросил он готовившего угощение хозяина.

И, видя старания его, с важностью и достоинством дорого и уважаемого гостя произнёс:

– Да не старайся ты так! Обедал недавно…

– Не для тебя стараюсь, – тут же поставил его на место Михаил. – Я-то, между прочим, даже не завтракал. Так что крабы…

Он с силой воткнул в консервную банку длинный зубец открывалки.

– …в салат будут в самый раз. А пепельница… Вот сейчас крабов в тарелку переместим, где смешаем их, родимых, с рисом, яйцом и майонезом. А банку пожертвуем тебе под пепельницу.

Он набросил на банку полотенце, прижал её к столу и, покручивая, быстрыми и сильными движениями начал открывать.

– А любимая пепельница, с крышкой которая, полна окурков. Выбросить всё недосуг, и крышку открывать нет охоты – запах пойдёт.

Сбросил красноватое морское мясо в салатницу и выскреб банку ножом.

Протянул Игнату.

– На, держи! И, если помогать не собираешься, то присаживайся. Кухня большая, да метаться по ней приходится. А ты мешаешь.

«А настроение у него ничего, боевое» с удивлением отметил Игнат, присаживаясь к столу. «Я, признаться, думал совсем мужик в депрессию впал. В царство грёз ушёл… У них, писателей, это запросто. Мне ли не знать? А он, ничего… Бодрится. Или это показное? Игра для одного зрителя?»

Пару раз вдохнул дым и затушил сигарету.

«Нет, не похоже. Он не умеет притворяться, играть. Не в жизни… В книгах – может. Но не в жизни. Не дано. Потому, должно быть, и пишет… В книгах он умеет обманывать злодеев. Но, впрочем…»

Он поморщился.

«Заболтался сам с собой. Какой же я злодей? Я – благородный герой. Издатель и промоутер. Кормилец непрактичных авторов. Так что…»

Усмехнулся.

«Или всё-таки злодей?»

– Ещё будет омлет с ветчиной, – сообщил Искандеров. – Полноценный обед из…

Он загнул пальцы.

– Трёх блюд, считая коньяк.

– У тебя и коньяк есть? – удивился Игнат. – Хорошо живёшь, хорошо…

Искандеров достал из шкафа тёмную бутылочку с вишнёво-золотистой наклейкой и гордо продемонстрировал издателю.

– «Полиньяк»! Бывали напитки и покучерявей, но в суровые годы кризиса и это роскошь.

Поставил на стол две рюмки.

– Омлет подождём или?..

– Или, – решительно заявил Игнат. – Я сегодня с водителем, так что могу не сдерживать свои саморазрушительные порывы. Наливай!

Тонкий звон стекла. Горлышко бутылки касается края рюмки. Булькание. Пузыри в тёмной жидкости, запах дубовой бочки.

– Но я всё-таки поджарить его успею… Пока ты там по коридору гулял, я готовку начал. И шипит уже, и шкворчит! И едоков к себе требует!

Ноздри щекочет.

Невидимый пар спиртовой.

– Но выпить-то успеем? – спросил Игнат.

– Хороший подход, – подбодрил издателя Искандеров, протягивая ему рюмку. – Как сказал? Порывов разрушительных не сдерживать? Это хорошо, это очень хорошо.

Отчего-то рюмка показалась Игнату тёплой. Едва ли не горячей.

«Бывают тактильные галлюцинации?» подумал Игнат, втягивая втягивая подрагивающими ноздрями терпкий коньячный дух. «А обонятельные бывают? Мне вот кажется, здесь ещё и цветочный запах…»

– А вот и омлет поспел-успел! Шустрый парень этот омлет!

Искандеров, забирая сковороду с плиты, задел локтем занавеску и послышался издателю звон падающих…

– Пузырьки, флаконы, – с виноватой улыбкой сказал Михаил, раскладывая бело-жёлтые, дымящиеся куски омлета по тарелкам.

– Что? – недоумённо переспросил Игнат.

Искандеров положил сковороду в мойку и включил воду.

Наклонился и поднял с пола флакон синего стекла с золотистой декоративной каймой, пущеной по краю узкого горлышка.

– От Светы память, – прошептал Михаил, меланхолически покручивая пальцами стекляшку. – Духи… Я ей часто духи дарил. Вот, видишь, ушла. А флаконы остались. Пустые… Я не разрешал ей выбрасывать. Коллекционировал. Так вот – пригодились теперь. Дышу, вспоминаю… Будто рядом. Как собака, правда? Собака тапочек у хозяина унесёт, чтоб запах его рядом был. Будто и он рядом. Глупая собака! Я, правда, не умней её. У хозяйки запах украл. Она со мной, со мной…

Поднёс к лицу. Вдохнул, зажмурившись.

Открыл глаза. Они – будто блеснули на миг.

«Слёзы, что ли?» с тревогой подумал Игнат. «Так и знал! Поплыл, расклеился лучший автор! Зараза!»

– Роза… и ещё какой-то аромат… свежая трава…

– Всё, хватит! – решительно заявил Игнат и поднял рюмку. – Давай уж, для аппетита. Сам, между прочим, предложил!

Михаил замер на мгоновение.

– Верно, верно…

Вернул флакон на подоконник.

– Верно, Игнат, самое время выпить. Поднимаю…

И поднял.

– …бокал… Или как её? Рюмашечку эту…

– Без тостов! – заявил издатель.

И опрокинул, зажмурившись.

Стало огненно в желудке и хорошо на душе. И появился аппетит.

Листья табака, табачная коричнево-зелёная крошка.

Медленно пересыпает измельчённые листья в бумажный серый кулёк.

Тяжело дышать, давит полдень.

«Быстрее! Быстрее!»

Шелест шин. Шуршание. Стихло.

Только шум двигателя и еле слышные голоса.

Белая «Тойота» остановилась прямо посреди дороги, согнав с привычного места разомлевшую было на солнце тощую однорогую козу.

Коза посмотрела недоумённо на блиставшую золотистыми тонированными стёклами, сыто урчащую японским дизелем машину, заблеяла жалобно и медленно поковыляла прочь.

– Кто это к нам забрался? – удивлённо спросил продавец, встряхивая кулёк.

– Быстрее, быстрее!

«Хорошо мне, хорошо!»

Свяжи меня. Завяжи глаза.

Дать будет лучше. Мне нельзя сопротивляться. Запрещено.

– Наказание? – спросила она.

– Вилку дай! – развязным тоном потребовал Игнат.

– Ложкой обойдёшься, – ответил лучший автор, протягивая столовый прибор. – У меня, знаешь ли, с ложками-вилками беда. Они же, сволочи, пачкаются… Приятного аппетита!

– Угу, – кивнул издатель, старатель набивая рот.

– Да, – продолжил Михаил, подвигая ближе тарелку. – Пачкаются. И надо их мыть. А посудомоечную машину купить в своё время… То есть, в то время, когда сделать это доходы позволяли – я не догадался. Теперь и машины нет, и доходы уж те, и мыть лень. Вот – обхожусь пластиковыми заменителями. Но для гостей, редких и дорогих, держу кое-что. Ложки, в основном.

– А вилки с ножами чем не нравятся? – прожевав обрезок ветчины, спросил Игнат.

– Тем, что острые, – пояснил Михаил. – Колят и режут… Не люблю острые предметы, не люблю… Ещё по одной?

– Не возражаю!

Они выпили ещё. Покончив с омлетом и салатом – ещё пару раз.

Говорили о пустяках. Разговор слишком уж хорошо клеился. Игната бы больше устроило напряжённое молчание.

Тогда ему легче было бы приступить к главной теме. А лёгкость беседы свидетельствовала (быть может, обманчиво) о слишком уж высоком жизненном тонусе автора, а тонус – о готовности сопротивляться давлению Игната.

«Радуется, каламбурит – и не пишет» удивлялся Игнат. «Ладно бы, запой или депрессия. Но в таком вот, вполне удовлетворительном состоянии – и не пишет? Не понятно… И как же его к столу подвинуть, за компьютер усадить? Или всё-таки…»

Слёза в глазах автора внушали некоторый оптимизм.

«Из-за Светланы он такой, только из-за неё!» убеждал себя Игнат. «Но это пустяки, пустяки… Нынче не эпоха романтизма, чтобы из-за бабы с ума сходить. Пора, Миша, отрывать тебя от флакончиков этих, от воспоминаний и от самоедства дурацкого! Пора конвейер запускать. Три романа с тебя до следующего лета. Как минимум! Три!»

– Так по поводу доходов, – улучив момент, как бы между прочим заметил Игнат. – У нас тут не Америка, не гнилой Запад, чтобы автор, пусть даже и очень успешный, до конца дней своих на ройялти жил. Издавался ты, Миша, в своё время неплохо. Были времена, когда замечательно, шикарно даже издавался. Таку серию у меня в издательстве выдержал – пятнадцать романов! Пятнадцать – и безо всякий «негров». Сам! Собственноручно и собственномысленно! У меня ведь мало таких авторов, Миша, мало.

Игнат вздохнул тяжело.

– Беда прямо! Измельчал народишко, скурвился. Иного и автором не назовёшь. Честолюбия полно, аж из ушей лезет. Гордыни столько, что сам Люцифер от зависти мохнатые локти грызёт. Гламура – хоть вилами грузи. Полный воз этого гламура! Ей-богу, все углы в архиве гламуром завалены, крысы читать не поспевают. Одна радость – макулатурой обеспечены основательно, лет на десять вперёд. А вот идей – нет.

Игнат налил рюмку до краёв и одним махом осушил.

– Омлет кончился, салат – опять же… С закусью проблемы, – предупредил Искандеров.

Игнат помотал головой и сложил пальцы кукишем.

Выдохнул.

– Нету, Миша! Авторов много, бумаги много, типография заказами завалены. Идей – хрен!

Игнат с удивлением посмотрел на кукиш и распрямил пальцы.

«Один, два… Четыре, что ли?»

Он фыркнул недовольно.

«Пять, конечно. Развезло, блин…»

– Лепят муть какую-то, Миша… Но народом!..

Игнат показал пальцем на потолочный светильник.

– Народом муть востребована!

Игнат покачнулся и, схватившись за край стола, спросил жалобно:

– Что я могу с народом поделать?

Он стукнул кулаком по краю стола.

– Что я с этой сволочью могу поделать?! Он же по-тре-би-тель!

Последнее слово Игнат произнёс нараспев. И застонал.

– Он деньги платит! Деньги!

Игнат наполнил рюмки.

– За народ, Миша! За читателей! За потре… треби…

Язык у Игната явно начал заплетаться.

– Потребителей изящной словесности! Особенно – высокопос… Тьфу! Высокопоста… вленн… нны… Ных! И платёжеспо… собны… Ных!

Встал. И потянул Искандерова за рукав.

– Стоя, Миша, стоя! Только стоя! За народ – стоя!

– Шутовство это, Игнат, – ответил Михаил.

И выпил, не вставая.

– Не любишь народ? – с кривой усмешкой спросил Игнат.

Опрокинул. Выпил свою порцию. Опять – одним глотком.

И рухнул на опасно заскрипевший стул.

– Правильно…

Игнат кивнул.

– Правильно, Миша. Народ никто не любит, он сам себя не любит. И я бы… Да вот беда, деньги нужны! У меня же полиграфия, производство. Заказы, расходы, кредиты. Кредиты, будь они неладны! План у меня, Миша, план! Это же как завод – не остановить. И люди на меня работают, а им зарплату надо платить. Ты автор, тебе легко. Принял красивую позу, байроновскую, к примеру. Плащ запахнул, да встал на утёсе! И – всё! Вне игры! А я…

Игнат постучал пальцем по столу.

– Я – производственник. Предприниматель. Я должен выпускать то, что продаётся. И любой, любой тебе скажет!..

– Игнат, к чему всё это? – спросил Искандеров. – Мы об этом говорили уже много раз. Ты хотел, чтобы я делал красиво – и я делал красиво. Ты хотел получить ликвидный текст – и получал.

– Ликвидный? – переспросил Игнат.

И усмехнулся.

– Нет, Миша, нет! Авторы бывают ликвидными или нет. Это они продаются! Их имена продаются! А тексты… С ними у тебя проблем не было. С текстом, с идеями. Но… Это ведь я сделал тебя продаваемым. Это с моей подачи ты стал ликвидным. Попал в оборот! В прибыльный сектор! В яблочко! В десятку, чёрт возьми!

Игнат потянулся к бутылке.

– Хватит! – остановил его Искандеров и убрал бутылку под стол. – Похоже, ты не просто так в гости напросился. По душам решил поговорить? Тогда с коньяком завязываем. А то у тебя уже язык заплетается. Ещё пару глотков – и одними междометиями заговорим. А потом на мычание перейдём. Лучше так посидим… Или чаю?

Игнат погрозил пальцем кухонной мойке.

– Не-е, – протянул он. – Напрасно убрал, Миша. Напрасно бутылку убрал! У меня алкогольная релаксация…

– Глупость из тебя лезет алкогольная! – заметил Михаил. – При чём здесь – любишь народ или не любишь? Может, и любил бы до беспамятства, только на черта ему моя любовь? К чему эта демагогия, Игнат? Пришёл в жилетку поплакаться? На времена и нравы пожаловаться? Ну что ж, давай скажем другу другу красивые и правильные слова. Давай поклянёмся, что будем трудиться не жалея сил, и дадим измученному бытом обывателю парочку книг в красивой обложке, которые помогут ему скоротать время в метро. Или, пардон, в ватер-клозете.

– Три! – заяввил Игнат.

Поднял и быстро опустил три пальца.

– Три книги дадим!

– Хоть десять! – воскликнул Искандеров. – Я ведь твои мыслишки на лету ловлю! На лету, Игнат! Ты сделал меня продаваемым, узнаваемым, покупаемым и так далее! А я, нехороший человек, после ухода жены раскис, размяк, заперся в доме, сижу бирюк бирюком, и все идеи свои творческие наглым образом гроблю, с тобой не делюсь. И ты, бедолага, вынужден с юными оболтусами общаться, силы на них тратить, тексты их в издательский формат втискивать. Кого в «негры» вербовать, а кого (ужас какой!) и с нуля раскручивать. И столько сил на это уходит, а результат… Будет ли он ещё – не известно. А под боком у тебя гад Искандеров сидит, один из трёх самых раскрученных авторов, и пользы от него – никакой. Даже не с гулькин нос, а никакой! За несколько месяцев – ни одной новой книги. Пара статей, и всё. И обидно тебе Игнат до слёз, и тянет к горячительным напиткам. Так?

– Так, – согласился Игнат. – Молодец, Миша, обо мне ты подумал. Творчески, так сказать, осмыслил ситуацию. А о себе ты подумал?

Он перевернул рюмку и ложкой постучал по ней. Раздался мелодичный звон.

– По тебе звенит этот колокол, Миша! По тебе!

Поставил рюмку на стол.

– Плесни ещё! Не жадничай!

– Договаривай всё, – потребовал Михаил. – До конца! Тогда допьём. Может, ещё и за добавкой в магазин побежим.

Игнат удивлённо поднял брови.

– Зачем самим бежать? Я водителя пошлю!

Остатком горбушки добрал остатки салата. Пережёвывал долго, медленно двигая челюсти.

Искандеров терпеливо ждал.

– Ладно, говорим откровенно, – решился Игнат. – Миша, ты же специфический автор. У тебя есть свой авторский стиль. Ярко выраженный, запоминающийся! И его, блин, трудно имитировать! Понимаешь, куда клоню?

– Понимаю, – ответил Михаил. – Клони дальше, не стесняйся.

– Так вот, – продолжал Игнат. – Имя твоё ликвидное отдельно от текстов продавать трудно. А я пытался… Помниль, Миша?

Искандеров кивнул в ответ.

– Ты все эти планы гробил, Миша! Но не это их сгубило. Нет, не это! Ты не хотел писательскую бригаду возглавить, индивидуалист чёртов! Все серии на себе тянул. А я, в качестве эксперимента, попросил парочку ghost writer’ов текст подготовить… Хотелось проверить, могут они под тебя работать или нет.

– Силён, Игнат! – воскликнул Искандеров. – А ещё что ты за моей спиной творил?

– Ничего, успокойся!

Игнат жестом патриция поднял вверх ладонь.

– Не пошло это в печать. Никуда не пошло, кроме корзины. Не потянули, ребята, не выдали продукт требуемого кач…

Игнат помассировал уголки губ.

«Чёрт, действительно с дикцией… неладно».

– …требуемого качества. Мы же это качество столько времени оттачивали! И вот…

– Пришёл ко мне? – спросил Искандеров. – Отчаялся слепить подделку и пришёл ко мне? Игнат, а ты ведь сам себя обличаешь! Выходит, народ не всё лопает, что ты ему подсовываешь. Капризничает иногда, качественный текст требует. А то и пищу для ума! Ужас-то какой! Столько ты его попсой по этому самому уму гвоздил, а ум всё жив и пищи требует. Беда с читателем, Игнат, беда! Неприлично развит.

– Михаил, не дерзи! – остановил его Игнат. – И не впадай в манию величия. Не на тебе одном издательство держится. Не заносись! И книги выходят… На разные вкусы! Историческая литература, к примеру. Мемуары. Хокинга недавно выпустили! Классическая серия, опять-таки! Фитцджеральд, Уайльд, Хемингуэй…

«О, заговорил!» обрадовался Игнат. «Язык заработал!»

– Ешё Пушкин и Лермонтов есть, – подсказал Искандеров. – Обойма верная!

Игнат отмахнулся.

– Сам всё понимаю. Понимаю, Миша, что литература не должна закончиться двадцатым веком. И ещё хвост… из девятнадцатого. Новое должно быть, Миша! Новое! Разве я не понимаю?

Он постучал себя по лбу.

– Идеи! Идеи, вот что нужно!

Игнат сложил ладони у груди.

– Идеи, Миша.

Искандеров поставил бутылку на стол.

– Возьми лучше это. Больше ничего у меня нет.

Встал. И подошёл к окну.

– Ладно, – сказал Игнат. – Возьмём…

Допивал в одиночестве, не дожидаясь хозяина.

– Холодная выдалась весна в этом году, – сказал Искандеров, барабаня пальцами по стеклу. – Начало подходящее для грустной истории. Скажем так… Весь апрель дожди, дожди, дожди…

Скрип. Он с силой надавил пальцем на стекло – и повёл вниз.

– Во-о-от! Ка-а-апли! Одна за одной! Одна за другой!

Игнат вздрогнул.

– Перестань ты! – крикнул он. – Что за звук-то мерзкий! Ненавижу эти скрипы! Эти стоны! Не вгоняй меня в депрессию! Не затягивай в свой больной мир, мне ещё пожить хочется, дела поделать, вопросы порешать. Тебе на хлебушек с маслом заработать! На несовершенстве природы человеческой зарабатывать надо, а не проклинать её.

Игнат ударил кулаком по столу.

– Сделаешь три книги или нет?

Михаил равнодушно пожал плечами.

– Одну сделаю, – после минутного молчания ответил он. – Месяца за два-три. Как раз к осени…

– Вот и хорошо! – обрадовался Игнат и встал из-за стола.

И, к удивлению своему, без особых усилий удержал равновесие.

«Силён я, силён!» с уважением к самому себе подумал Игнат.