Глава 2. Тело

Будильник сработал в шесть тридцать. Волков уже не спал.

Он лежал с открытыми глазами и слышал: машина во дворе, чьи-то голоса - мужские, напряжённые, - потом ещё одна машина. Потом ещё.

Слишком рано для обычного утра.

Он поднялся, подошёл к окну. Раздвинул штору на два пальца.

Переулок внизу: полицейская «Лада» с включёнными мигалками, но без сирены. Рядом - скорая, тоже без сирены. Ещё одна гражданская машина, тёмно-синяя, без опознавательных знаков. Трое в форме стоят у подъезда соседнего дома, один разговаривает по телефону. Двое в штатском - у машины, курят.

Волков посмотрел на часы. Шесть тридцать две.

Он умылся, оделся. Куртку взял сразу.

На улице воздух был влажным и холодным - ночью, видимо, шёл дождь. Асфальт блестел. Волков вышел из подъезда «Якоря» и пошёл в сторону оцепления - не быстро, не медленно. Так ходят люди, которым любопытно, но которым некуда торопиться.

Лента была натянута между фонарём и водосточной трубой. Дешёвая лента, не специальная - красно-белая, такую продают в хозяйственных магазинах. Он видел таких немало. В нормальных подразделениях используют другую.

У ленты стоял молодой сержант - лет двадцати трёх, не больше, с красными от недосыпа глазами. Он не смотрел на Волкова. Смотрел куда-то в сторону.

Волков встал у ленты и посмотрел на дом.

Пятиэтажка, точная копия «Якоря» - та же серая штукатурка, те же балконы с металлическими перилами. Подъезд открыт. На асфальте у подъезда - контур, обозначенный несколькими конусами. Не мел - конусы. Тоже не по протоколу. Или по местному протоколу, который Волков не знал.

Но он видел место, где лежал человек. Форма контура говорила сама за себя.

- Что случилось? - спросил он у сержанта.

Тот наконец посмотрел на него.

- Отойдите от ленты.

- Я отошёл. Что случилось?

Сержант помолчал.

- Несчастный случай.

Голос был нейтральным. Выученным. Волков кивнул и не стал настаивать.

Несчастный случай в шесть утра с тремя машинами и людьми в штатском - это уже интересно. Но не это было главным.

Главным была скорость.

Он огляделся, не поворачивая головы - медленно, как человек, просто смотрящий на улицу. Один из людей в штатском - тот, что не курил, - говорил по телефону и смотрел на часы. Двое в форме у подъезда о чём-то негромко переговаривались. Никто ничего не записывал.

Это было странно.

Даже при несчастном случае - записывают. Это протокол. Это первое, что делается на месте.

Никто не делал фотографий. Никто не нёс оборудования. Человек с ноутбуком вышел из машины, постоял у дверцы, убрал ноутбук обратно.

Волков стоял у ленты ещё три минуты. За эти три минуты из подъезда вышли двое с носилками, погрузили что-то в машину скорой. Машина уехала без сирены.

Потом уехала одна из полицейских машин.

Потом тёмно-синяя.

Он посмотрел на часы. От момента его появления у ленты прошло восемь минут.

Слишком быстро.

Кафе напротив «Якоря» открылось в восемь ровно, как и говорила администраторша. Называлось «Бриз». Внутри - четыре стола, стойка, кофемашина итальянская и явно не по карману этому заведению. Видимо, досталась с чужого плеча.

Волков взял кофе и сел у окна.

Достал телефон. Поисковый запрос: «Савельев судья Приморск».

Результаты появились быстро. Местная газета «Приморские ведомости», публикация двухдневной давности: «Трагедия в городе: известный судья найден мёртвым». Два абзаца. Виктор Иванович Савельев, 58 лет, председатель районного суда. Тело обнаружено ранним утром. Обстоятельства выясняются.

Больше ничего. Никаких подробностей. Никаких цитат.

Он перешёл на другую ссылку - городской портал. Тот же текст, дословно. Скопированный.

Третья ссылка - региональный новостной агрегатор. Четыре строчки. «По предварительным данным, смерть наступила в результате падения с высоты».

Волков отложил телефон.

Кофе был хорошим. Это не вязалось с обстановкой, но факт есть факт.

Он думал о перилах.

Это пришло к нему ещё там, у ленты, когда он смотрел на балконы. Не сразу - сначала просто увидел, зафиксировал, убрал в ту часть памяти, куда убирал всё, что пока не складывается в картину. И только сейчас, с кофе в руке и именем судьи на экране телефона, это стало вопросом.

Балкон на четвёртом этаже. Металлические перила. Человек - пятьдесят восемь лет, судья, сидячая работа, не спортсмен - решил покончить с собой. Как он это делает?

Волков знал - не из книг, из практики. Два дела за двенадцать лет, которые классифицировались как самоубийство и при ближайшем рассмотрении оказывались чем-то другим. Человек, который прыгает сам, делает это по-разному - но в одном всегда сходится. Он не держится за перила. Или держится с внутренней стороны.

На балконе соседнего дома - он видел это от ленты, боковым зрением - были видны следы на внешней стороне перил. Тёмные полосы. Сырость плюс металл: если держаться крепко, следы остаются. Особенно если сыро, как было прошлой ночью.

Тот, кто держится за внешнюю сторону, не собирается прыгать.

Тот, кто держится за внешнюю сторону, пытается не упасть.

Волков допил кофе. Поставил стакан на стол.

Это можно было объяснить иначе. Он мог ошибиться. Расстояние было метров тридцать, освещение - раннее утро. Он мог видеть то, что хотел видеть.

Это тоже надо учитывать.

В страховую компанию он позвонил в девять.

Орехов ответил после второго гудка. Голос был напряжённым - с самого начала, ещё до того, как узнал, кто звонит.

- Да.

- Волков. Я приехал вчера вечером. Готов встретиться сегодня.

Пауза.

- Сегодня не очень удобно. У нас тут...

- Я слышал. Судья.

Ещё пауза. Дольше.

- Да. Город немного... Может быть, завтра?

- Сегодня, - сказал Волков. - У меня нет причин ждать до завтра. Дело ждёт.

Орехов помолчал ещё секунду.

- Хорошо. В двенадцать. Офис на Морской, 7. Третий этаж.

- Увидимся.

Волков убрал телефон.

Три часа. Достаточно.

Он вернулся к гостинице, поднялся в номер, взял папку с делом. Вышел на улицу.

Дом, где нашли Савельева, стоял в двадцати метрах от «Якоря». Волков знал это уже - он видел вчера вечером из окна. Просто не придал значения.

Теперь - прошёлся мимо. Медленно. Как прохожий.

Оцепление сняли. Лента исчезла. Конусы убрали. На асфальте у подъезда не было ничего - ни следов, ни мела. Подъезд был закрыт на домофон, как обычно.

Восемь утра. Тело обнаружено ранним утром. Дело закрыли - или почти закрыли - за два часа.

Волков остановился и посмотрел на балкон четвёртого этажа.

Отсюда было хорошо видно.

Металлические перила - стандартные, трубчатые, покрашенные в тёмно-зелёный. На них, даже с расстояния, читались более тёмные полосы в двух местах. Примерно на уровне, где человек его роста - Волков прикинул - держался бы руками, если бы стоял с внешней стороны.

Или если бы его держали.

Он убрал взгляд. Пошёл дальше по улице.

Это ещё ничего не значит. Жильцы балкона - может быть, сам Савельев - держались за перила снаружи, когда поливали цветы. Когда вешали что-то. Когда смотрели на улицу. Следы могут быть старыми.

Всё объяснимо. Пока.

Но проверить стоит.

Архив смерти - он мысленно назвал это так, хотя название было неточным - начинался не с тела и не с балкона. Он начинался с того, как работала полиция.

Волков знал, как выглядит нормальная работа. Двенадцать лет, сотни выездов - военных, гражданских, совместных. Нормальная работа выглядит медленно и некрасиво. Записи, протоколы, опрос свидетелей, фиксация обстановки. Эксперт-криминалист, который ходит по периметру с фотоаппаратом и тихо ругается себе под нос.

Сегодня утром этого не было.

Было другое. Было: приехали, упаковали, уехали. Два часа, от обнаружения до исчезновения оцепления. Это невозможно при нормальном расследовании даже очевидного самоубийства. Это возможно только тогда, когда знают заранее, что писать в протоколе.

Или когда протокол уже написан.

Волков шёл по улице, которая называлась Набережная, хотя никакой набережной здесь не было - только серые пятиэтажки и несколько магазинов. Море угадывалось по запаху и по кранам, которые торчали за домами.

В кармане лежала распечатка страхового дела.

Он думал о контейнере с электроникой. О компании «Меридиан» - название он увидел в деле мельком, как отправитель. О Максиме Орехове, который хотел перенести встречу на завтра и изменил решение, когда Волков настоял.

И о судье Савельеве, который вёл - что-то. Волков не знал что. Пока.

Это «пока» было важным словом.

Он остановился у витрины продуктового магазина - закрытого, ещё рано - и посмотрел на своё отражение. Куртка, руки в карманах, лицо без особого выражения. Сорок четыре года. Двенадцать лет в системе, четыре года вне её.

Он приехал в этот город за страховым делом.

Страховое дело, возможно, подождёт.

В половине двенадцатого он вернулся к дому Савельева с другой стороны - со двора.

Двор был обычным: детская площадка с покосившейся горкой, три скамейки, машины вдоль бордюра. Никого из жильцов. Слишком рано, слишком холодно.

Он нашёл балкон четвёртого этажа со двора. Под ним был газон - узкая полоса земли между асфальтом и стеной дома. Трава пожухлая, декабрьская.

Волков остановился в стороне и смотрел.

На газоне - ничего. Чисто. Никаких следов, никаких предметов. Трава примята в одном месте - там, где, видимо, лежало тело. Или там, где ходили полицейские.

Но не это.

Он смотрел на стену дома под балконом. Штукатурка старая, в трещинах. На уровне около метра от земли - царапина. Свежая. Металлическая - что-то металлическое ударило о стену, и штукатурка осыпалась. Маленький фрагмент, но свежий: края белые, не потемневшие.

Если человек падает с четвёртого этажа - он не касается стены на высоте метра от земли. Физика не та.

Если человека бросают - он тоже не касается стены на метре.

Но если кто-то стоял здесь и что-то делал с чем-то металлическим - царапина объясняется.

Волков запомнил место. Отошёл.

Возможно, царапина старая. Возможно, он ищет связи там, где их нет. Это тоже профессиональная болезнь - видеть систему в случайных совпадениях.

Возможно.

Он посмотрел на часы. Без двенадцати минут двенадцать.

Пора на встречу с Ореховым.

Дело о контейнере ждало.

Но что-то - тихое, без спешки, без слов - уже решило за него, что дело о контейнере будет не единственным, которым он займётся в Приморске.

Он пошёл на Морскую, 7.

За спиной у него остался дом с зелёными перилами и царапиной на штукатурке - тихий, как все дома, которые видели то, о чём не говорят.